
Продолжение. Начало в № 686
Почему кризис языка в виде предельного и всеобъемлющего вопрошания развился именно в Австрии и именно к началу XX века? Ведь ложь и языковая манипуляция, как и двуличие элит, намного более древние и отнюдь не специфически австрийские явления.
Ответ состоит в том, что в Австрии к концу XIX произошло пересечение двух факторов: с одной стороны, как будет показано ниже, в империи накопился огромный заряд системного лицемерия (с этим согласны практически все серьезные специалисты); а с другой стороны, в ней существовала мощная культурная и интеллектуальная традиция, для которой подобное положение было нестерпимым. «Кризис языка» возник как результат этого разрыва — напряжения между накопившейся фальшью и поиском подлинности носителями большой культуры. В целом — это ответ интеллектуальной порядочности на переизбыток непорядочности. Характерно, что ответ этот был по общему настрою глубоко пессимистическим, несмотря на проекты оздоровления языка и мышления, в частности, у Крауса и Витгенштейна.

Философская и культурная проработка последствий засилья языкового лукавства в институциях и СМИ оказалась наиболее глубокой именно в Австрии. Для сравнения, аналогичный кризис проявился и во франкоязычных странах (Франции и Бельгии) в творчестве таких авторов, как Стефан Малларме, Морис Метерлинк, Альфред Жарри, Гийом Аполлинер, а также в дадаизме и сюрреализме; в музыке к нему был близок Дебюсси. Однако критика языка тут была оформлена намного менее четко. Кроме того, общий настрой французской культуры был более гедонистическим.
В англоязычной культуре первой половины XX века ближе всего к кризису языка были Джойс и Беккет, во второй же половине случился настоящий бум в виде аналитической философии и лингвистического поворота. Но определяющим во всем этом было влияние австрийцев. Это не значит, что в Британии и США было меньше лицемерия и мошенничества. Объяснение, скорее, в специфике и структуре интеллектуальной традиции, а также в ориентации английского языка, а также британского и американского общества в целом в большей степени на действие, чем на рефлексию.
Интересно, что в России сложилась совсем иная ситуация. Лицемерие и ложь в ней, конечно, всегда присутствовали, как, собственно, и везде. Может быть, они в целом были менее системными по сравнению, скажем, с Австро-Венгрией. Количественно это невозможно измерить. Однако есть один критерий, который о чем-то свидетельствует: в России никогда не было кризиса языка. Потому что при всей критике общества в России никто не сомневался в принципиальной способности языка («великого и могучего») выражать правду о мире и о человеке. Модернистские поэтические эксперименты обновляли и обогащали язык, но ничего подобного гофмансталевской горечи и скепсису не высказывали. А когда русские философы — Соловьёв, Шестов, Трубецкой, Бердяев — критиковали рационализм и логоцентризм, то всегда имели в виду сугубо западные явления.
Кризис языка в Австрии дополнительно подкреплялся самим устройством империи. Крупнейший австрийский писатель Роберт Музиль (1880–1942) в своем центральном произведении, романе «Человек без свойств» (1921–1942), иронично называет исчезнувшую Австро-Венгрию Каканией — от ее сокращенного административного обозначения «k. und k.» (k. u. k.) или «k. k.». Слово «Какания» легко ассоциируется с испражнениями, хотя просвещенная публика могла также слышать в нем связь с греческим κακός (скверный). Сокращение «k. u. k.» (нем. kaiserlich und königlich — «императорский и королевский» или kaiserlich-königlich — «императорско-королевский») было введено в оборот после заключения австро-венгерского соглашения 1867 года между императором Францем Иосифом и венгерским национальным движением, по которому Австрийская империя становилась двуединой монархией, в рамках которой Венгрии предоставлялась самостоятельность во внутренних делах. Однако ее королем (König) становился все тот же австрийский император Франц-Иосиф (Kaiser). Таким образом, словесная глазурь придавала пущую помпезность государству и прикрывала противоречия. При этом «k. u. k.» и «k. k.» имели разные смысловые нюансы, и их ни в коем случае нельзя было путать (в основном потому, что венгры считали «k. k.» недостаточно подчеркивающим их самостоятельность).
Описывая Каканию с горечью и легкой ностальгией, Музиль в своем романе пишет: «Она была по своей конституции либеральна, но управлялась клерикально. Она управлялась клерикально, но жила в свободомыслии. Перед законом все граждане были равны, но гражданами-то были не все. <…> [Национальные распри] были настолько ожесточенны, что из-за них по многу раз в году стопорилась и останавливалась государственная машина, но в промежутках и паузах государственности царило полное взаимопонимание и делался вид, будто ничего не произошло. <…> В этой стране поступали — доходя порой до высших степеней страсти и ее последствий — всегда иначе, чем думали, или думали иначе, чем поступали».

Какания была лоскутным государством. В нем говорили на десятках языков, причем этнические группы находились в постоянных распрях друг с другом, а подавляющая часть немецкоязычного населения (немцев и ассимилированных евреев) была настроена крайне высокомерно ко всем остальным «низшим» народам. При этом Габсбурги были заинтересованы в поддержании межнациональной розни, поскольку император правил как высший арбитр, регулирующий отношения между народами. В этом ключе особое значение имел венский космополитический дух. Как отмечают Алан Яник и Стивен Тулмин, «во всех землях Габсбургов Вена была уникальна в одном важном отношении. Здесь, по крайней мере частично, было достигнуто то наднациональное, космополитическое сознание, которое было единственной надеждой династии на выживание».
Но, кроме этого, само немецкоязычное население было разрываемо невыносимыми внутренними противоречиями — между желаемым и дозволенным, между идеалами и реальностью, между строгим порядком и столь же желанной свободой, между презрением к «ордам» (т. е. к подчиненным народам) и требуемым культурой гуманизмом. Вдобавок по мере все большей интеграции евреев антисемитизм в стране только нарастал. Эти противоречия порождали постоянное состояние иррациональной тревоги, бессознательного страха перед хаосом, предчувствия неладного. Не случайно в последние десятилетия до Первой мировой войны Австрию охватила настоящая эпидемия самоубийств, особенно в среде творческой интеллигенции. Причем по всем внешним признакам это был период блеска и расцвета империи. В статье, вышедшей в «Факеле» в июле 1914 года за пару недель до начала войны, Краус назвал Австрию »опытной станцией конца света, приобретающей гримасу уютного гниения» (выделено мной — С. К.).

Внешне благополучная, космополитичная и высококультурная Вена сходила с ума от духовно-нравственной фальши и какофонии. Мир поздних Габсбургов — это мир Кафки, мир абсурда и безысходного пессимизма, скрытых под оболочкой добропорядочности.
Австрийский историк Джеральд Стурж (р. 1929), говоря о причинах необыкновенного творческого бурления в Вене последней трети XIX — начала XX веков, обращает внимание на следующие предпосылки: в Австрии хорошо сохранились «поведенческие модели, частично до-модернового происхождения, которые лучше всего можно описать императивом: стремись к чему-то высшему, ориентируйся на то, что над тобой; стремись к высшим достижениям в моральном, социальном и интеллектуальном плане. Множество, казалось бы, разных норм поведения — христианских (как католических, так и протестантских), буржуазных, и, конечно, еврейских <…> имели одно общее требование: применение дисциплины, которая включала отказ от немедленных выгод ради более отдаленных вознаграждений». То есть изначально это антилиберальная позиция. Однако, эти «стандарты и модели отказа от вседозволенности и потворства своим желаниям… в конце XIX — начале XX века прошли процесс индивидуализации: стремление к совершенству стало индивидуальным и открыло путь для расцвета оригинальности».
Второй предпосылкой, согласно Стуржу, а также многим его коллегам, была эмансипация и ассимиляция евреев. Стоит отметить, что Гофмансталь, Краус, Маутнер, Витгенштейн, Фрейд, Малер, Шëнберг, Кафка, Шницлер, Цвейг и многие другие были ассимилированными евреями.

Таков генезис австрийского либерализма: его первичной опорой были образованные, затянутые в корсеты строгого воспитания люди, которые затем эти корсеты расслабили. Они были космополитами, материально благополучными, выступали за прогресс, за гражданские свободы, за личностный рост и за все хорошее, чувствовали себя пупом земли. Именно они были костяком класса, который позже был назван Bildungsbürgertum («образованный средний класс») — городской интеллигенцией, превыше всего ставившей самосовершенствование через культуру. Но как эта замечательная сама по себе ценность связана с «кризисом языка», декадансом и патологическим состоянием общества в начале XX века?
Постараемся объяснить эту связь при помощи ряда исторических выкладок и историософских соображений.
После Великой французской революции практически вся феодальная Европа объединилась против Франции вместе с французскими эмигрантами-роялистами с целью восстановления монархии. Антифранцузскую контрреволюционную коалицию возглавила Священная Римская империя под началом Леопольда II Габсбурга-Лотарингского.
Образование коалиции началось с союза Леопольда II с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом II. Но несмотря на то, что в военном отношении Пруссия выдвинула бо́льшие силы, именно Вена концентрировала в себе максимальные сакральные основания для борьбы с Французской республикой. Во-первых, революция имела откровенно антиклерикальную направленность, а Вена позиционировала себя как столица католического и даже в целом христианского мира, борющегося с «варварами» — как внешними (турки), так и западноевропейскими (революционеры). Во-вторых, Вена имела притязания быть духовным центром всего германского мира, а также главной хранительницей старого феодального порядка, в то время как Пруссия, начиная с Фридриха II Великого (1712–1786), была государством с сильной масонской составляющей, созвучной идеям Просвещения (см. об этом, например, в статье Дидье Ле Массона в журнале Великого востока Франции La chaîne d’union, 2010/3 № 53 с. 54–64). В-третьих, французской королевой была сестра Леопольда II Мария-Антуанетта, казненная в 1793 году. Тут же стоит вспомнить старый девиз Габсбургов, закреплявший их универсалистские претензии: Austriae est imperare orbi universo (A.E.I.O.U.) — «Австрии принадлежит право управлять всем миром».
Франция в этой борьбе победила и утвердила за собой роль главного двигателя исторического процесса. Ради чего совершалась революция, порожденная Просвещением? Ради прогресса во всех смыслах этого слова. Все революционное ассоциировалось именно с прогрессом. Но ведь и для германского мира было немыслимо отвернуться от Просвещения, которое было его органичной, неотменяемой частью.
Что же мог старый феодальный мир эффективнее всего противопоставить французскому бурлению? С одной стороны — реакцию, которая время от времени становилась свирепой (вспомним преследования вольнодумства при канцлере Меттернихе или подавление революции 1848 года). Хотя долго держать натянутой узду было все равно невозможно. А с другой стороны — культуру, т. е. улучшение общества и человека без революции, через интеллектуальное и эстетическое развитие. Опору этому можно было найти опять-таки в Просвещении, например, в идеях Шиллера об эстетическом воспитании.

Эмблематично, например, что эрцгерцог Рудольф (1788–1831) — композитор и один из любимых учеников Бетховена — вместе с двумя другими аристократами — князем Лобковицем и князем Кински — назначил Бетховену крупную пожизненную ренту в 4000 флоринов годовых с предоставлением полной творческой свободы с условием, чтобы тот не покидал Вену (правда, выплаты пришлось прекратить из-за кризиса, наступившего после победы Наполеона над Австрией).
Однако главное — не поддержка отдельных личностей, а общая логика, в которой выстраивалось отношение к культуре в габсбургской столице в течение XIX века. Импульс, исходивший от аристократии, подхватили средние слои общества. Причастность к культуре стала для них предметом особого уважения и признаком высокого социального статуса. Казалось бы, можно ли желать лучшего? Но вместо сулимого культурой улучшения общества и человека все почему-то потонуло в лицемерии и закончилось Первой мировой войной.
Разумеется, можно сказать, что это произошло не только в Австрии, но и во всех развитых странах. Можно сослаться на капитализм и его переход в империализм, что и вызвало столкновение империй в борьбе за ресурсы, рынки и влияние. Но нас здесь интересуют особенности австрийского казуса.
Дело в том, что империя Габсбургов являла собой ядро европейского консерватизма. Она была по факту и по призванию самой консервативной западной монархией. Но в то же время она даже более всех других была привержена идеалам гуманистической культуры, что следует из отмечаемой историками многочисленности и особой престижности в Австрии прослойки образованных горожан (Bildungsbürgertum). При этом, как мы увидели, империя по умолчанию противопоставляла эту гуманистическую культуру социальной революции. То есть она хотела быть одновременно и консервативной, и прогрессивной, не будучи способной преодолеть эту двойственность.
На это накладывались все другие факторы: резкий рывок в развитии капитализма, погоня за выгодой, несовместимая со старыми ценностями, засилие индустриальных интересов, на которые стала работать пресса, агрессивная политика Габсбургов на восточных направлениях, которая была чем угодно, только не примером гуманизма.
Естественно, что в этих условиях культура не могла совершать работу, соответствующую надеждам, которые на нее возлагались. Она неуклонно превращалась в культуру ради культуры и далее в культуру лицемерия. Никакого улучшения не происходило, предметом почитания становились внешние формы, фальшь накапливалась и подрывала веру в сам язык.
Еще раз подчеркнем: в том, что империи запутываются во лжи и манипуляции, особенно в период своего упадка, нет ничего нового и особенного. Империю Габсбургов мы рассматриваем в отдельности потому, что, во-первых, комплекс культурных явлений, связанных с «кризисом языка», актуален по сей день; а во-вторых, потому что этот комплекс возник в ситуации, которая явилась одним из истоков современных форм эскрократии. Наследие габсбургской империи продолжает влиять на мир, влившись в глобалистические проекты и структуры. С одной стороны, это британо-американская ось (неолиберализм, «открытое общество» Поппера и Сороса), а с другой — ЕС и панъевропеизм (см. статью Оливье Рокпло «Является ли воинственный панъевропеизм габсбургским реваншизмом?» в газете «Суть времени» № 592).
Факторы совместимости англосаксонской и австрийской культурных матриц — отдельная тема, которую мы здесь не будем рассматривать. Отметим лишь одно: особую развитость в них обеих языковой манипуляции. В англосаксонской культуре, вероятно, даже в большей степени. Недаром две самые знаменитые британские антиутопии — «О дивный новый мир» Хаксли и «1984» Оруэлла — отводят языку первостепенную роль («гипнопедия», эвфемизмы и смысловые сдвиги в первом случае, «новояз» — во втором). Кроме того, английский язык стал языком глобализма, а значит, начал сам меняться в соответствии с этим процессом, нивелируясь и насыщаясь двусмысленными клише.
Неолиберализм, в возникновении которого австрийские члены — основатели общества «Мон-Пелерин» — Людвиг фон Мизес, Фридрих фон Хайек и Карл Поппер — сыграли ключевую роль, весь соткан из таких благостных понятий, как свобода, здоровая конкуренция, экономический рост, прогресс, справедливость. На деле же он работает как инструмент порабощения и ужесточения несправедливости. Классический пример — ультраправая диктатура Пиночета в Чили, которая стала полигоном для неолиберальных рецептов «чикагских мальчиков». При этом Отто фон Габсбург не только поддержал общество «Мон-Пелерин», но и сам вступил в него в декабре 1959 года.

Карл Поппер создал теорию «открытого общества». А Джордж Сорос основал фонд «Открытое общество» (организация, признанная нежелательной в РФ) который по всему миру финансировал и пилотировал цветные революции — эталон мошеннических технологий.
Стоит отметить также, что одним из практических воплощений идей австрийской экономической школы многие экономисты считают биткоин. Это подчеркивалось во многих публикациях с первых же лет распространения криптовалют. В частности, соответствующие идеи изложены в книге фон Хайека «Денационализация денег» (1976).
Наконец, химерическую реинкарнацию империи Габсбургов — Евросоюз со всеми его разветвленными институтами — можно рассматривать в качестве образца внутриимперской эскрократии, т. е. системы, которая в своем внутреннем пространстве действует в основном путем словесной и информационной манипуляции, подчиняя себе десятки разных народов. При этом через идеологическое, административное и финансовое подчинение Брюссель навязывает этим народам совершенно губительную экономическую, социальную, культурную, миграционную и внешнюю политику.
В завершение добавим, что проблема языка в наше время стоит еще более остро, чем это было в начале XX века. Ее усугубляет автоматическое генерирование текстов, которое бесконечно воспроизводит заведомо подмененные смыслы и словесные клише. Но живость языка — признак живости общества. Общества и отдельные группы людей, которые не смогут противостоять языковой манипуляции, будут обречены на роль пассивного объекта воздействия, на неадекватность понимания происходящего и на неуклонную дегуманизацию.
