Беседа с Константином Фёдоровым, военным летчиком, ветераном войны в Чечне, добровольцем специальной военной операции, поэтом

Часть 1. «Я не забыл полеты с грузом 200…»

**Корреспондент: ** Здравствуй, Константин. Давай начнем беседу с твоего представления. Кто ты, откуда?

**Константин Фёдоров: ** Меня зовут Константин Фёдоров, я капитан запаса армейской авиации, штурман звена вертолета Ми-8. Родился в Донбассе, сейчас не модно говорить, что на Украине, ведь Донбасс наш.

**Корр.: ** В каком городе?

**Фёдоров: ** Константиновка. Город, который сейчас пытаются взять, уже окраины штурмуют (первая беседа происходила в декабре 2025 года). Ну, в целом все у меня как обычно. После школы отучился на каменщика-огнеупорщика, потом призвался в армию, из армии поступил в летное училище — потому что из армии было немножко проще поступить, у меня чуть роста не хватало, но проскочил.

**Корр.: ** В каком году ты поступил, и в каком летном училище ты учился?

**Фёдоров: ** Поступил в 87-м, а учился в Саратовском. В 90-е годы его сократили, и нас, последний курс, перебросили в Уфу, в новое училище, которое потом, правда, тоже закрыли, и осталось только в Сызрани. Мы как раз попали на переломные перестроечные времена, лихие, тяжелые.

**Корр.: ** То есть отслужил в армии ты еще в Советском Союзе. Скажи, в каких войсках?

**Фёдоров: ** Срочную службу проходил в РВСН (Ракетные войска стратегического назначения), учебка была в Белоруссии. И попал служить в знаменитую Тейковскую дивизию (г. Тейково в Ивановской области), был невыездным, у нас было ядерное оружие. Конечно, интересно. Мы начинали еще со стационарных пусковых установок, созданных в хрущёвские времена. Потом, когда я уходил, уже планировалось переводить дивизию на установки, замаскированные под железнодорожные поезда (боевой железнодорожный ракетный комплекс — БЖРК), а сейчас в дивизии колесная техника. То есть развитие идет.

Со срочной службой связана, конечно, отдельная история. Противоречивый опыт: и с дедовщиной столкнулся, и с патриотизмом, и с негативом — все было. Но это мне не помешало поступить в летное училище. Конечно там, где я служил срочку, кто-то «фи» говорил, мол, «что, будешь офицером?!». Ну, ерунду несли. Потом, конечно, писали хорошие письма, но до этого негатив пришлось проглотить — справился. Мечта сбылась, заканчиваю училище, и… развал страны.

**Корр.: ** Училище закончил как раз в 91-м году?

**Фёдоров: ** Да. Вот представь, молодой офицер, у которого должно что-то внутри быть, гореть — и такие события… По распределению попадаю в Грузию. Есть такой городок — Цулукидзе. Там стоял наш объединенный большой полк, который недавно вывели из Афгана. С боевыми традициями, шикарное отношение было. Мы там как птенцы себя ощущали. Вот это и помогло выстоять. Тут ведь сразу пошло: невыплата зарплат, негативное отношение грузин, агрессия серьезная с их стороны.

**Корр.: ** Тогда уже Советский Союз прекратил свое существование, Грузия стала отдельным государством, и эта военная часть внезапно оказалась «за границей»?

**Фёдоров: ** Да, у нас там были военные городки шикарные построены, а нужно было все бросать и выводить нашу технику. Расскажу об этом подробнее, в памяти отпечаталось.

Зима, мокрый снег идет. Снега, кстати, в том году было очень много. Не хочу плохо про всех грузин говорить, но многие были просто инертные ленивые люди. Если не почистили крышу — частные дома просто обрушивал снег. Тогда такой груз снега мог на крыше скопиться, что пятиэтажки складывались. Это жутко было. Как апокалипсис, будто природа мстила за то, что мы разделяемся…

И в этот момент полк тайком запускает технику и уводит ее в Россию. А нас, пятерых человек, оставляют одних на весь городок, дежурить на КПП. Я тогда молодой лейтенант. И тут приезжает гвардия грузинская на БТРах с пулеметами, на нас их наводят. «Пустите, вы там гудите!»

А нам сказали: «Делайте, что хотите, но чтобы они не прошли». И мы грузинам говорим: «Ну вы чего, погода такая, у нас там техника, надо газовать, иначе она встанет». Они ведь хотели всю технику у нас реквизировать, забрать. Но ничего у них не получилось, все перегнали. Но остались жены, дети — полный городок. Они потом начали на нас тоже срываться: «Вот, вы все уходите, а мы без защиты». Туда позже подтянули наших десантников, часть отстояли. И потом уже потихоньку машинами, бортами уходили в Россию. Эвакуировались очень достойно. Хочу сказать, что несмотря на всю ту разруху, на политический беспредел — очень достойно выходили. За это есть гордость.

Вывели нас в чистое поле. На базе Ейского училища есть полевой аэродром, рядом станица Егорлыкская Ростовской области. Конечно, это было что-то с чем-то. Условий никаких совершенно. И вообще я планировал бросить все к чертовой матери, уволиться, рапорт написать — отпускали тогда свободно. Плюс предлагали в украинскую армию, я же оттуда родом. Но я, честно, подумал, и… Для меня тот факт, что Россия — правопреемник Советского Союза — это не пустые слова. Остается огромная страна. А на Украине начали навязывать: команды на украинском, и все остальное — бред собачий. Я давал присягу Советскому Союзу, и если есть правопреемник, то я второй раз присягу не буду давать Украине. В этом плане, конечно, отторжение было.

1993-й год. Тяжелый в бытовом плане. Конечно, зарплату регулярно не платили. Доходило до того, что ходили по станице — кому огород вскопать, где что помочь. А я перед этим училище строительное закончил на каменщика, и подрабатывал в станице — чтоб прокормить семью.

**Корр.: ** Семья в тот момент уже была?

**Фёдоров: ** Да, да. Ребеночек. Сначала они тут жили (в Волгоградской области), жена у меня из Камышина. Потом я их притащил в наши ужасные условия. Как-то саманку снимали у станичников (саманка — небольшой сарайчик, летняя кухня). Поддерживали нас люди, помогали, чем могли. Нормально, справились. Хотя, честно говоря, чувствовали себя беженцами какими-то.

1994-й год, Чечня. Полк подымают по тревоге, идет снег такой мелкий, противный, я как раз в наряде стоял. Потом наши улетели, я пока остался. Было такое ощущение нехорошее, как комок в горле — «парни там воюют, а я?» И тут буквально через неделю подходит ко мне замкомэски (заместитель командира эскадрильи) и говорит, что у штурмана нашего звена, в котором я был, проблема в семье, ребенок серьезно заболел, ему надо срочно домой — мол, поменяй его. И вот я, лейтенантик без опыта, попадаю к командиру звена в экипаж. Сам он молодой парень, но от природы талантливый летчик — сейчас он, кстати, генерал юстиции, молодец. Вот я все свои знания получил от него. Он говорил: «Я тебя учить не буду, смотри сам. Все, что впитаешь — твое». И мы попадаем как раз в самый замес.

Первая чеченская кампания. Было два направления: «Акула — 1», «Акула — 2». Одно со стороны Владикавказа, другое прямо по Терскому хребту со стороны Моздока. Про Чечню — это отдельная тема. Главное, что я вынес с той войны — были еще ребята с афганской закалкой. И вместе с ними воевали срочники, пацаны, которых только призвали — и прямо в пекло войны бросали. Это настолько было… сюрреалистично. Но ребята воевали, круто воевали. Кто-то говорил — «молодые, они мало что могут». Нет, они могут воевать, у них есть это вот безрассудство, этот героизм…

**Корр.: ** Получается, что в первой чеченской кампании оказались два очень разных военных типажа: опытные, закаленные Афганом люди и молодежь…

**Фёдоров: ** Да. Это было горнило, котел, настолько плотно шла передача опыта, это… это круто было.

Как-то шел бронепоезд, на нем десантники уходили, а два парня из отпуска отстали, лейтенантики молодые, десантники. У них слезы на глазах — «как же, наши там, а мы…». Просят нас, чтоб мы их на вертолете перебросили. Мы им говорим: «Пацаны, там неизвестно сейчас что, подождите». А они: «Нет, нам срочно надо». У нас боевой вылет, даже посадить машину там толком негде. Только-только Ханкалу взяли. Мы им говорим: «Смотрите, нас сейчас в любом месте могут сбить». А мы еще везли с собой боеприпасы. «Нет, нам надо». И они с нами улетели. Кто бы знал тогда, что их бронепоезд под огонь попал, там тоже потери были. Но ребята рвались.

Поразило то, что страны-то прежней больше нет. Совсем другие уже отношения, экономические и прочие. Оттуда приезжаешь на гражданку, в мирную жизнь — повсюду эти челночники, бандиты, вот это все. А армия, к ней как будто эта грязь не прилипла. Поразительные вещи. Потом первая чеченская кампания закончилась. Проходит год-два, все идет к началу второй чеченской кампании. Приходит другая совершенно формация командиров. У них уже свой блат какой-то, свои экономические отношения. Мужики-афганцы, у кого уже возраст под пенсию, стали уходить. В службу понемногу начали внедряться разные коммерческие фокусы, и это, конечно, сильно мешало.

**Корр.: ** Я читал, что в то время много проблем было связано с тем, что подразделениям приходилось самим заниматься своим хозобеспечением, а не боевой подготовкой. Нужно было придумать, как прожить вообще, чем кормиться, а не учиться воевать.

**Фёдоров: ** Да, да. Тут еще вылез комитет матерей. А мы бойцов этих, срочников, как берегли! Господи, честно! Вот история. Стоял один, охранял вертолет и просто штык-ножом — к автомату прицепил — пробил обшивку. Они же тонкие, наши машины, дюраль, броня только необходимые места защищает, а с боков не защищено ничего. На восемь миллионов напротыкал. Потому что у вертолета такая технология, он же вручную собирается, там клепается все, это очень дорогостоящая вещь, вертолет. Техника дороже самолетной.

**Корр.: ** А почему он проколол? Просто так, от дурости?

**Фёдоров: ** Да, от дурости. В результате после этого стали офицеры и прапорщики вместо бойцов ходить в караулы технику охранять. Потом еду на службу, смотрю — стоит белый такой автобусик, на нем антенна спутниковая, телевидение. Два придурка написали домой письма, что их на взлетку выгоняют, дескать, летает вертолет и по ним стреляет, тренируется. И в этот бред поверили, понимаешь? Приехал комитет матерей, всех на уши поставили. Казарменное положение, все прочее. Дурдом.

А вот еще одна история — об офицере, который у нас в экипаже был. Начались странности с машиной. Мы, как ни соберемся на боевой вылет — борт неисправен. Разбираемся, в чем дело. Оказалось, наш борттехник, который боялся на задание летать, осознанно повреждал технику. У нас была дополнительная бочка топливная, уже пробитая пулевым попаданием. Ее клеили, а он эту латку специально подрывал. И я его как-то застукал за этим нехорошим делом. Мое мнение, если человек трусит, то пусть признается, ничего такого. Много ситуаций разных в жизни, скажи сразу, найдем тебе другое занятие. Но если ты хочешь оставаться на летной работе, получать летные паек и зарплату и при этом не выполнять свои обязанности из-за трусости — это низко, это нехорошо.

Вот в этих двух историях хорошо видны две беды того переломного времени. Одна — это дикость некоторых молодых призывников, которые не понимали, где оказались, от дури могли натворить дел. Вторая — это подлость обученного офицера, который, вообще говоря, должен в службу идти не за льготами и ранней пенсией, а чтобы осознанно выполнять свой долг, должен быть готов к риску, выполнению боевой задачи. Две разных истории, одна о глупости, другая о трусости.

Но, к слову, на этой общей негативной волне я очень быстро капитаном стал, быстрее всех, досрочно за первую Чечню. Получилось так, что таким образом поощрили — не награду дали, а досрочно капитана.

**Корр.: ** Расскажи, какова была твоя роль в экипаже вертолета?

**Фёдоров: ** Вообще я выполнял задачи штурмана, но у нас в экипаже Ми-8 нет чистого штурмана, есть левый и правый летчик. Левый — командир экипажа, на правом штурманская обязанность, прицеливание, стрельба, вот такие вещи. Это совместная работа. То есть штатного штурмана нет, есть летчик-помощник командира экипажа. Он же и штурман. Поэтому я также пилотировал, потому что бывали моменты, когда было необходимо друг друга подменять.

Я являлся штурманом звена, у меня в подчинении была штурманская работа со всем звеном (в звене — до пяти вертолетов), подчинялись мне именно правые летчики. Командир звена, он командует командирами экипажей, а я командовал штурманами. Всего три человека в экипаже: командир экипажа, летчик-помощник, борттехник. Мы универсальны, должны делать все, быть взаимозаменяемы. Так выпускались из училища — должны знать и штурманскую, и летную, и инженерную работу. Потому что летчик должен уметь в полете подменить борттехника: починить вертолет, провести диагностику, даже на площадке что-то сделать.

Допустим, в больших вертолетах, таких как Ми-6, Ми-26 — у них уже экипаж шесть человек. Там у них и свой связист, и механик, бортинженер, и свой чистый штурман. Это уже считается «воздушным судном». А у нас на Ми-8 экипаж небольшой, в принципе не было такого разделения.

**Корр.: ** Расскажи подробнее, какие задачи вы выполняли в первую чеченскую кампанию? Что входило в вашу работу?

**Фёдоров: ** Тактическое обеспечение, высадка десанта, разведка, корректировка огня — тогда дронов не было. Когда мы вылетали, к нам садился артиллерист-корректировщик, мы висели над позицией. Ретрансляция — в горах очень плохая связь. Допустим, работает экипаж «двадцатьчетверок» (вертолет Ми-24) — это штурмовые наши вертолеты — мы над ними выполняем полет и ретранслируем команды, связь обеспечиваем. Внутренне для меня самая главная задача была — это санрейсы. Когда мы вытаскивали тяжелых раненых. Прямо на передок садишься, принимаешь на борт раненых. Когда не могли довезти кого-то из ребят, я считал это огромной трагедией. Каждое место было на счету, а я отвечаю, как второй пилот, как штурман, за посадку, загрузку, разгрузку. Борттехник отвечает за техническую часть, командир, естественно, за всех, он наш начальник. И вот санинструктор подбегает, борт перегружен. Тяжелораненые на носилках лежат в вертолете. Санинструктор мне документы на раненых отдает. Мы его самого не берем, чтобы вертолет не перегружать, полетели…

Больше всего запомнился один рейс. Мы с командиром экипажа одного выпуска парни, только он с Сызранского училища, а я в Уфе выпустился. И вот у нас экипаж — три молодых. Мы в кабине сидим, везем тяжелораненых. И тут — сложные метеоусловия. Настолько, что просто… В горах туман — это бедствие. Вероятность, что выживешь — пятьдесят на пятьдесят. И нам говорят: «Занимайте эшелон три тысячи метров». Виталик, командир, говорит: «Если мы сейчас наберем эту высоту, то мы раненых не довезем. Перепад давления, откроются кровотечения, они просто все „вытекут“. Привезем трупы». А у меня опыт был хорошей горной подготовки, плюс местность знал, потому что летал много, не вылезал оттуда. Экипажи менялись, а я переходил из одного в другой, потому что ориентирование в горах — это очень важно. Я говорю: «Есть вариант проскочить на предельно малой высоте через Терский хребет по серпантину». Но при этом скорость нужно держать не больше 80 км/ч, как на автомобиле, для вертолета это очень сложный режим пилотирования. Говорю: «Если мы прижмемся к дороге, по серпантину мы проскочим. На высоте где-то до 30 метров». Экипажем приняли решение в таком режиме лететь. Риск посчитали оправданным для спасения жизни раненых. И я прямо на нижний блистер (прозрачное окно в нижней части кабины, необходимое для обзора) лег и начинаю командовать — левее, правее. Все это непросто далось. Прижались мы к дороге, видимость 50 метров, на высоте 15 метров летели. Очень тяжелый был рейс, но довезли всех, все живые остались.

Запомнил еще один полет, когда у нас прилетел в командировку начальник медслужбы округа. Дядька уникальный просто. Честный человек — начальник, при этом выполнял функции санинструктора. И вот, мы взлетаем, с нами раненый боец — ранение в живот, кровотечение внутреннее. Начальник медслужбы сыворотку крови прямо в полете держит, вторая, третья упаковки сыворотки вышли, я тут начал тоже помогать, мы уже выходили на прямую, и я выскочил из кабины пилота. Все в крови перепачканы, лежит парень, умирает от потери крови. Начинается агония у него, а помочь не можем… И он просится на землю: «Пустите меня на землю, помру!» Тут осталось до площадки, где санитарка ждет, ну минут пять. И вот мы садимся, а у парня судорога… и он умирает. Настолько это трагично, настолько… Не довезли парня. Конечно, это самое тяжелое.

А когда борт прилетает из санрейса, створки открываются, а оттуда прямо кровь потоками льется, просто реки крови из вертолета…

Был момент. Перемирие заключили, после окончания первой Чечни, очень много погибших ребят осталось в Грозном. Дали нам возможность забрать их. Садимся в Ханкале, приезжают грузовики, и мы начинаем грузить трупы, трупы, трупы — почти до потолка. Они уже разлагаются. На вертолете, когда летишь, скорость набираешь, у него тангаж отрицательный, с небольшим наклоном вперед — это специфика аэродинамики. И эта вся трупная жижа начинает сочиться, течет в кабину пилота, а кабина не герметичная, под ногами эта лужа. И вот первый рейс сделал — стоит толпа в Моздоке командировочных, там же охранение еще было. Мол, им грузиться надо. Я говорю: «Ребята, подождите». А они прямо прут, чтобы не транспортом ехать, а вертолетом. Мы вообще тогда никому не отказывали, это уже во второй Чечне появились ухари, которые «билеты» продавали.

Говорю: «Подождите, сейчас». Стоит КПМка, дежурная машина, она обязательно есть на аэродроме на случай, если вдруг пожар, какое-то ЧП. В ней боец сидит. Я подхожу: «Слушай, братишка, подгони КПМку, надо машину помыть». Потому что мы сейчас людей повезем после трупов, надо все это хотя бы смыть. А уже створки открыли, техник там подготовил все. А он: «Пошел на…» Ну, пошел и пошел. Я в свою кабину возвращаюсь… Проходит пять, десять минут — у меня рация включена, связь, диспетчер выходит в эфир: «Борт, почему не взлетаете, там уже командование теребит, у вас следующий рейс!» В день по шесть рейсов надо было делать, потому что грузовики стоят с телами, ждут. А у нас всего два борта работали на это дело. Труповозами. Конечно, подрядился, это жесть (горько усмехается)… Наиболее достойных нашли, прости господи. И я диспетчеру говорю: «Не могу взлететь, потому что у меня сейчас пассажиры, командировочные вылета ждут, кабину нужно помыть, людей сразу после трупов я не повезу. Решайте этот вопрос, я с вашими бойцами больше дела не имею». Смотрю, минута-две проходит, побежал кто-то. Видать, этому бойцу влетело, подъезжает КПМка. Обычно я помогаю, а в этот раз стою, смотрю. Он сам шланг тащит, все делает. Я говорю: «Ну что, послал меня на три буквы, падлюка?» Он там что-то в ответ промычал. После этого инцидентов больше не было, то есть поняли. И вот мы целый месяц возили.

А потом эти два вертолета оказались в так называемом «железном ряду». Обычно это машины, у которых ресурс заканчивается, нет запчастей, стоит таких несколько бортов, пять-шесть. А эти два вертолета исправные, с ними все нормально, их поставили в «железный ряд», потому что люди отказывались на них летать — настолько пропитались они трупным запахом. Просто отказывались летчики летать.

Вот примерно в такой среде я служил. Заключил контракт на десять лет, но не выдержал, честно говоря. Когда вторая Чечня началась, тут же начали за вылеты деньги платить. Ко мне некоторые сослуживцы подходят: «У тебя и так боевой опыт, дай нам полетать». Я говорю: «Вы тут водовозами проработали всю первую Чечню, а стали деньги платить — и вы решили погеройствовать?» Ну, я плюнул — пофиг, не надо. Не буду летать. Командир эскадрильи, через месяц уже после того, как началась вторая кампания, ко мне подходит: «Там операция начинается, а ты сидишь». «Ну, ко мне сослуживцы подошли, они же денег хотят заработать».

Оказывается, в первую Чечню тоже должны были за боевые вылеты доплачивать, просто эти деньги тупо воровались. Нам должны были три оклада платить, а не только командировочные. Но тогда вопрос этот не стоял, а тут встал. Новые экономические отношения, мы же капиталисты. И вот меня комэска взял, я одну командировку оттарабанил, ребят подучил, показал. И потом плюнул на все, думаю — буду списываться, не могу просто выносить все это дело. Поехал в Москву, списался, пожаловался на позвоночник — у нас же это профессиональное, у вертолетчиков. Смещение позвонков, говорю, списывайте меня. Списался по здоровью, приехал. Ну, меня мурыжили еще, пришел новый командир полка, новый комэска, хотели с летной должности убрать, чтобы освободить место своим и при этом не отпускать меня на заслуженную пенсию. «Давай, иди на командира роты» и прочее. Я отказывался. Два года еще мне не давали уйти, не подписывали меня на дембель, ждали, что сопьюсь, или еще чего, не знаю. Давление было сильное.

**Корр.: ** То есть это время ты дослуживал уже не в качестве штурмана?

**Фёдоров: ** Да. Но там же служил. Важно, что раньше полк был полторы тысячи, а потом осталось пятьсот человек. Когда я был лейтенантом, еще только начинал, раз в три месяца какой-то наряд приходил: в патруль идешь, старшим машины, дежурным по полку, зам. дежурного по полку, — чисто офицерские такие дела. Это внутренняя служба полка. Все это на пункте постоянной дислокации. Станица Егорлыкская, куда нас из Грузии вывели. А когда полк сократили, эти все наряды остались, а людей в разы меньше — и ты теперь через день ходишь в наряды. То патруль, то дежурным по полку… Это настолько тяжело, выматывает. Терпел, терпел, слава богу, выдержал. На пенсию вышел, приехал сюда (в Волгоград). И вот, представляешь, приезжаю в незнакомый город…

**Корр.: ** Расскажи, почему именно в Волгоград?

**Фёдоров: ** Супруга отсюда родом, она из Камышина, а это все-таки областной центр. У нас народ говорил: «Что ты не пишешь рапорт на Москву — больше денег дают». Я отвечаю: «Ребят, это дело такое темное…» В результате те двое или трое проскочили, остальные поехали — а там аферисты. Они по их сертификатам получили квартиры и продали, а им ничего. Сертификаты именные, ребята так до сих пор ничего не получили. А посчитали тоже лукаво. Допустим, Московская область, там, к примеру, 600 тысяч за сертификат. А Волгоградская — 300. Приехал с этим сертификатом, а тут ничего не купишь. В Кировском районе (в г. Волгограде) даже на однокомнатную квартиру не хватало. Взял «избушку на курьих ножках», и вот, двадцать лет потихоньку строю (усмехается). Хорошо, что каменщиком был.

Честно скажу, со всем справился. Долго искал, но нашел свое место на гражданке. Слава богу, не спился, продолжал писать стихи…

(Продолжение следует.)

Беседу вел Виктор Шилин