За последние десятилетия мировой истории изощренный способ осуществления власти приобрел поистине невиданные масштабы: русофобия и демонизация Ирана в западных СМИ; цветные революции и гендерная теория; трансгуманизм и экологическая идеология, BLM и «культура отмены»; коронавирусное безумие с фактическим запретом на научное обсуждение; ЕС, который называет себя демократией, но управляется никем не избираемыми чиновниками; гигантские финансовые мошенничества; фальсификация истории; религиозные концепции «пророков» Кремниевой долины и многое другое.
В последней части цикла «Троянский конь культурной свободы», вышедшей в 554-м номере газеты «Суть времени», был предложен термин «эскрократия» (от французского escroc — мошенник) для обозначения власти и идеологии, основанных на мошенничестве. Что является главным инструментом эскрократии? Язык — словесные манипуляции и смысловые подлоги. Невербальные каналы коммуникации — дизайн, видеоряды, музыка, танцы, одежда и внешний вид, жесты, манеры и т. д., — конечно, тоже имеют большое значение, но их восприятие сильно зависит от сопровождающего вербального контекста и от мнений, которые о них высказываются.
В самой проблеме лжи и манипуляции, разумеется, нет ничего нового. Достаточно вспомнить о библейских фарисеях, о софистах Древней Греции или о конфуцианской идее чжэнмин (исправление имен). Но данная статья посвящена не лжи или эскрократии вообще, а лишь одному, довольно близкому к нам во времени явлению — так называемому кризису языка (Sprachkrise или Sprachskepsis) в культуре поздней империи Габсбургов, а также общественным и политическим процессам, породившим этот кризис. «Кризис языка» возник как реакция высокой культуры на засилие лицемерия и лжи в СМИ, в политике и в административной системе.
Сегодня об этом эпизоде истории помнят очень немногие — в основном узко специализирующиеся литературоведы и философы. Однако он не только не заслуживает забвения, но и маркирует один из узловых моментов в развитии западной цивилизации, от которого тянутся нити сквозь весь XX век вплоть до наших дней.
К «кризису языка» в значительной степени восходит «аналитическая философия» — флагманское направление англосаксонских университетов, — а также «лингвистический поворот» 1970-х годов в западной философии, после которого культура и общество стали рассматриваться как результат языкового конструирования. Главное же то, что «кризис языка» явился первым и очень ярким философским откликом на столь характерную для сегодняшнего Запада ситуацию, в которой публичные высказывания и господствующие идеологии, такие как неолиберализм, панъевропеизм, Woke, экологизм, идеология свободы и др., систематически искажают реальность, пользуясь словами в противоположном их обычному смыслу значении.
Габсбургская империя внесла очень значительный вклад в формирование облика XX века. Некоторые историки доходили даже до утверждения, что «именно в Вене зародилась бо́льшая часть интеллектуального мира ХХ века» (Норман Стоун). Может быть, это и преувеличение, но список все же выглядит впечатляюще: квантовая механика (Шредингер); психоанализ (Фрейд, Адлер, Райх); философия (Гуссерль, Витгенштейн); «Венский кружок» (неопозитивизм и постпозитивизм, философия математики, философия языка); в изобразительном искусстве — экспрессионизм (Климт, Шиле, Кокошка…); в архитектуре — Лоос; в литературе — Кафка, Музиль и многие другие; в музыке — Новая венская школа (Шенберг, Берг, Веберн).
Но еще интереснее выглядит перечень в области политики: это и пангерманизм, и нацизм (Гитлер родился в Австрии и провел молодость в Вене), и сионизм (Герцль), и неолиберализм (общество «Мон-Пелерин»), и теория «открытого общества» (Поппер и Сорос), и Евросоюз (Куденхове-Калерги), и, наконец, добавим — украинство, выпестованное при поддержке Габсбургов. Символично также, что детище Римского клуба — Международный институт прикладного системного анализа (IIASA, МИПСА), через который прошли все ведущие перестройщики (Гайдар, Чубайс, Авен и др.), — был учрежден в старинном имении Габсбургов, Лаксенбургском замке близ Вены.
Но можно сказать и то, что практически все перечисленные явления имеют прямое или косвенное отношение к Sprachkrise. Его можно рассматривать как общий знаменатель всей интеллектуальной, духовной и художественно-творческой жизни Дунайской монархии в последние десятилетия ее существования.
К концу XIX века интеллектуальную и артистическую среду Вены охватило экзистенциальное смятение в отношении способности человеческого языка соответствовать реальности. Язык казался оторванным от нее, беспомощным перед внутренней правдой вещей и переживаний.
Так, например, Райнер Мария Рильке (1875–1926) писал в 1898 году:
«Слова людские меня страшат,
их ясность ставится в образец.
Вон то — собака, а это — сад,
вот здесь — начало, а там — конец.
Мне вчуже смысл их и злая игра:
все знают — о будущем и былом.
Не станет чудом для них гора,
и с Богом рядом их сад и дом.
Постойте, не троньте, я вас молю.
Я вещи поющие слушать люблю.
А тронете их — замолчат певцы,
и будут мне вещи — мертвецы».
(Перевод. С. Петрова)
А вот выдержки из са́мого хрестоматийного художественного текста, фиксирующего языковой кризис — «Письма лорда Чандоса» (1902) Гуго фон Гофмансталя (1874–1929):
«…абстрактные слова, какими неизбежно пользуется человек, высказывая то или иное суждение, у меня на языке распадались, как под ногой рассыпаются перестоялые грибы.
<…>
Все распадалось у меня на части, эти части — снова на части, и никакое понятие не могло скрепить их. Вокруг меня было море отдельных слов, они сворачивались в студенистые комочки глаз, упорно глядевших на меня, а я вглядывался в них: они были как воронки водоворота, глядя в которые ощущаешь дурноту, а они все кружатся и кружатся, и за ними — пустота».
Смысловое опустение языка вызвало к жизни и теоретические работы. В этом отношении на передний план выдвинулся выходец из Праги Фриц Маутнер (1849–1923). Его трехтомник «Введение в критику языка» (изд. 1901–1902) оказал влияние не только на весь немецкоязычный мир, но и на таких писателей, как Джеймс Джойс, Сэмюэл Беккет, Хорхе Луис Борхес.
Маутнер утверждал, что язык в принципе не может отображать «истину» (в смысле объективной реальности). Он может служить лишь средством общения и мифотворчества, но для выстраивания какого бы то ни было достоверного знания он непригоден из-за своей метафоричности. В то же время именно по этой причине язык является прекрасным материалом для творчества. Для языка, который не есть произведение искусства, а лишь повседневная речь или административный текст, Маутнер не жалел хлестких выражений: «…в его [языка] ржавых трубах текут вперемешку свет и яд, вода и зараза, впустую хлеща изо всех щелей прямо в гущу людей», — писал он в «Введении в критику языка».
По Маутнеру, за любой метафизикой стоит «вербальный фетишизм». Тот, кто стремится к познанию и пониманию, должен работать над освобождением от диктата застывших языковых форм и значений: «Если я хочу взобраться ввысь в языковой критике, которая является важнейшим делом мыслящего человечества, то я должен шаг за шагом уничтожать язык позади себя, перед собой и внутри себя; наступая на каждую ступень лестницы, я должен ее сокрушать. Тот, кто пожелает пойти следом, пусть заново сколотит эти ступени, чтобы затем вновь их сокрушить. В этом осознании кроется отказ от самообмана — от попытки написать книгу против языка на застывшем языке. Поскольку язык жив, он не остается неизменным от начала предложения и до его конца».
В работах Маутнера звучит мысль, что все проблемы философии на самом деле не что иное, как проблемы языка. То есть чаще всего проблема возникает из самой формулировки вопроса. Разобрав смысл слов и их контекст, можно показать несостоятельность самого вопроса. В дальнейшем эта идея станет краеугольным камнем неопозитивизма, философии языка, аналитической философии.
На почве «кризиса языка» выросло также творчество одного из крупнейших философов XX века — Людвига Витгенштейна (1889–1951), уроженца Вены и профессора Кембриджского университета с 1939 года. Витгенштейн автор всего двух капитальных работ: «Логико-философского трактата» (1914–1918) и «Философских исследований» (1929–1951), изданных посмертно. Эти работы по подходу и стилю, как известно, радикально отличаются друг от друга, однако генезис обеих неразрывно связан с кризисом языка.
«Трактат» в основном состоит из логико-математических утверждений. Но у этих утверждений есть философский и этический подтекст, которому сам автор придавал не меньшее, а то и большее значение, чем формальной логике. Так, например, произведение начинается со слов: «Мир есть все то, что имеет место. Мир есть совокупность фактов, а не предметов». Факты у Витгенштейна — это взаимоотношения предметов. Но уже само слово «факт» подразумевает непреложную действительность, независимую от наших прихотей. В противоположность мыслителям-номиналистам, подобным Маутнеру, для которых мир — беспорядочное нагромождение непознаваемых предметов, Витгенштейн пытался утвердить его объективность и логическую связность. Критерий истины и лжи — реальное «положение вещей». «Истинность или ложность [логического] образа состоит в соответствии или несоответствии его смысла действительности».
Если в «Трактате» Витгенштейн стремится выявить логические условия, при которых мир и язык могут соответствовать друг другу, то в «Философских исследованиях» он обращается к языку в его повседневном употреблении. Кризис языка он пытается разрешить, уже не сужая строгой логикой рамки отношения «язык — мир», а расширяя их через понимание «языковых игр» — условностей использования языка в разных видах человеческой деятельности.
Значение Витгенштейна для философии XX века трудно переоценить. Но осмысление и продвижение его идей было долгим и незаметным для общества процессом. На противоположном полюсе в этом отношении находится творчество венского журналиста, поэта и писателя Карла Крауса (1874–1936), — несомненно, самого влиятельного при своей жизни литератора, развивавшего тему кризиса языка. Причем он не только размышлял об этом кризисе, но и обличал его непосредственных виновников. Согласно Краусу, ими были в первую очередь журналисты и СМИ.
В 1899 году в 25-летнем возрасте Краус основал сатирический журнал «Факел» (Die Fackel), который издавал до конца жизни. Бо́льшую часть статей в журнале, а с 1912 года и целиком весь журнал, он писал сам. «Факел» завоевал популярность в интеллектуальной и творческой среде всего немецкоязычного мира. Его заядлыми читателями были Витгенштейн, Фрейд, Адорно, Вальтер Беньямин, Элиас Канетти, Франц Кафка, Арнольд Шенберг, Адольф Лоос, Фриц Ланг.
Пресса была основной мишенью краусовской сатиры. Фактически он был первым в истории систематическим критиком СМИ. Свой собственный «Факел» он рассматривал как «антигазету», направленную против продажности и лицемерия остальной прессы. В одном из сентябрьских выпусков 1900 года (№ 54) он цитировал слова умершего не так давно марксиста и социалиста Вильгельма Либкнехта: «Нет такой подлости, которую пресса не была бы готова выдать за благородство, и нет такого преступления, которое она не переиначила бы в великодушное деяние; нет такого мерзавца, чью голову она не увенчала бы лаврами славы или дубовым венком гражданской добродетели, если сочтет это целесообразным».
До появления радио и телевидения пресса была главным общественным рупором и передаточным звеном между элитой и населением. На ней лежала львиная доля ответственности за массовое манипулятивное использование языка. Хотя в «порче» языка участвовало также правовое, административное, клерикальное, и в целом институционное словоупотребление.
В политическом отношении Крауса трудно отнести к какому-либо конкретному лагерю. В разное время и по разным вопросам он мог критиковать и консерваторов, и либералов, и социалистов, и вообще кого угодно. Он направлял свое перо против сионизма, против феминизма, против психоанализа, против войны, против оперетты, и т. д., не заботясь о личной выгоде и не страшась неприятностей.
Краус искал фальшь в самом стиле текстов, в логике фраз, в игре смыслов. Главной его целью было обличение лицемерия и манипуляции, которые он напрямую связывал с упадком ценностей и нравов. «Можно ли представить себе более надежную нравственную опору, чем сомнение в языке?» — писал он в 1932 году в декабрьском номере «Факела».
В майском выпуске «Факела» 1931 года он цитировал Конфуция: «Если понятия не верны, то слова не соответствуют истине; если слова не соответствуют истине, то дела не исполняются; если дела не исполняются, то мораль и искусство не процветают; если мораль и искусство не процветают, то правосудие не достигает цели; если правосудие не достигает цели, то народ пребывает в растерянности и не знает, как приложить руку или ногу. Поэтому нельзя допускать, чтобы в словах был какой-либо беспорядок. В этом — суть всего».
В «Факеле» была отдельная рубрика под названием «обучение языку». Борьбу за чистоту и ясность языка Краус декларировал в качестве одной из своих главных задач. Причем эта борьба у него все время приобретала морально-этическую и гуманистическую направленность. Крауса многие воспринимали как совесть венского общества — больную и страдающую. Он выносил на всеобщее обозрение то, до чего трудно было доискаться и о чем было неловко говорить.
Показательно, что у другого жителя Вены, Зигмунда Фрейда, вся практика тоже строилась на поиске скрытых компрометирующих смыслов, но уже в контексте личной жизни пациентов.
У австрийской версии газетной языковой манипуляции было одно специфическое свойство: особо рафинированное эстетство. Алан Яник и Стивен Тулмин в книге «Вена Витгенштейна» (1973) пишут: «Лицемерие прессы было следствием алчности; она продавала себя индустриальным интересам, искажая факты ради денег. Однако ситуация была еще сложнее. Все общество было полностью пропитано лицемерием; и вследствие этого Краус находил наиболее отвратительной эстетическую сторону прессы. Культурный очерк, иначе — фельетон, для многих был самой важной частью всей газеты. Если классовая позиция газеты приводила к общему искажению новостей, то конкретно это выражалось в свободном смешении фактов и мнений, рациональной объективности и субъективной реакции, что и было осознанной целью фельетона».
С критикой лживого эстетства связана проблема взаимоотношения этики и эстетики, которая постоянно тревожила Крауса. Его позиция состояла в недопустимости их разделения. Наиболее остро, болезненно и глубоко этот вопрос был поставлен именно австрийскими интеллектуалами накануне Первой мировой войны.
Красота и искусство не могут, не должны служить лжи. Искания многих деятелей Sprachkrise в этом направлении лаконично резюмировал Витгенштейн в «Логико-философском трактате»: «Этика и эстетика едины».
В этом ключе Краус беспощадно бичевал подход «искусство для искусства». Эту формулу (фр. — l’art pour l’art) можно понимать по-разному. Чему она противопоставляется? Искусство для искусства, а не для…? Ответ может подразумеваться разный в зависимости от контекста: не для мелкобуржуазного филистерского мира, не для политических целей, не для моральной проповеди, не для пустого развлечения, не для денег, почестей и т. д. Краус в своей критике имел в виду в первую очередь «искусство для искусства» как лозунг фельетонного стиля, в котором авторы, прикрываясь эстетством — «искусством ради искусства», — искажали реальность, манипулировали фактами и, щеголяя культурными разглагольствованиями, водили за нос читающую публику. Но и шире — любая лживая красивость, фальшивое многословие, самолюбование стилем становились его мишенью.
Подводя промежуточные итоги, можно утверждать, что венский кризис языка был не болезнью, а симптомом или следствием болезни. Через него философы, писатели, художники, композиторы бились за спасение подлинности, миссии и смысла культуры. Но как же возникла сама болезнь?
(Продолжение следует.)