
Обращение Сергея Кургиняна 7 ноября 2026 года
Я вообще-то не считаю, что качество мысли определяется средой, в которой ты осуществляешь мыслительный процесс. Потому что мне кажется, что мысль течет сама по себе, и когда она течет, то ты как бы находишься вне любой конкретной среды: Москвы, провинции… Ты в другом измерении.
Но так получилось, что многое серьезное, написанное мною, или, скажем так, то, что я считаю серьезным, было написано в костромской глубинке во время так называемых отпусков. И я эту глубинку люблю саму по себе, но оттого, что там мною так много написано, я ее люблю еще больше. И сейчас я говорю «Великая Октябрьская Социалистическая революция», находясь в этой глубинке.
Так вот, может быть, мысли и не важна среда: географическая, природная, социальная — в которой ты этой самой мысли, так сказать, предаешься. А вот есть ли у тебя собеседники, это для мысли очень важно. Она по-разному течет при наличии собеседников и при их отсутствии.
У меня в костромской глубинке на протяжении достаточно длительного периода была одна собеседница, ныне давно уже ушедшая в мир иной, которая, в отличие от меня, являлась коренным жителем (или жительницей) этой глубинки и в силу многих социальных причин не имела высшего образования. Но в качестве собеседницы она была замечательна и, по мне, — притом что я ценю образованность, ум, компетентность — все равно эта женщина как собеседница (а собеседница — это для меня очень ценное качество) была интереснее, притягательнее десятка докторов наук.
Мы с ней обсуждали очень многие темы, и меня поражало то, насколько ей, находившейся уже на пенсии и не выходившей из своего деревенского дома, было важно все, что происходит, что будет происходить с человечеством, что происходит в Америке, в Европе, в Китае или у нас, тем более — что такое эта самая перестройка, к которой она относилась очень скептически. Глядя в телевизионный экран на то, как яростно обсуждают политические проблемы только что избранные народные депутаты (шел 90-й год XX столетия), она как-то очень понимала, насколько это все пустобрехия, и говорила по этому поводу, как всегда в таких случаях, сочно: «Это кого-ж мы навыбирали, андел мой? Одна романтика». И потом: «Фермеры? Да… И кто же это на ком, андел мой, пахать-то будет? Ты на мне или я на тебе?»
Но это все были частные темы. Мою собеседницу гораздо больше волновали судьбы человечества. Она ощущала себя частью этого человечества. Она понимала, что недолго еще продлится ее земная жизнь, но при этом интерес ее к будущему человечества был огромен. У нее, кстати, не было детей и мужа не было — так сложилась жизнь. И была в ней какая-то внутренняя непостижимая, загадочная аристократичность, которая сочеталась с неполным средним образованием и всем прочим.
И вот однажды мы заговорили о справедливости. Я просто почему-то произнес это слово, оно не является для меня часто используемым. Она вдруг очень посерьезнела и сказала: «Справедливость? У, милый! Так за справедливость я босиком по раскаленным углям пойду. Да ничего на свете более дорогого нет. Только ее ж нет, этой справедливости, ни у них (показала на экран), ни у тех, кого они так критикуют. Ее и там, и там нет».
Это было сказано с горечью и с абсолютным пониманием того, что ничего желаннее этой справедливости нет, что история человеческая — это, скажем так, в первом приближении — возжаждать справедливости. Именно справедливости в ее как бы недостижимой абсолютности и при этом острейшей необходимости.
И слушая эту мою собеседницу, уже тогда я почему-то вспомнил Ницше, который сказал, во-первых, что нужно быть человеком очень неумным, чтобы не понимать, насколько это одно и то же — жить и быть несправедливым. А еще он сказал, что над жизнью нет судьи. А если жизнь несправедлива и над ней нет судьи, то понимаете, что получается?

Так вот, когда так получается, то все начинает умирать, причем довольно быстро, до омерзительности пошло и как-то невыносимо отвратительно. Это может быть очень сладкое умирание, вполне даже благопристойное и респектабельное. А может быть и валянием в скотском состоянии под забором. Не важно. Умирание — это всегда умирание. Оно всегда несет в себе вот это точное понимание, что если ты сказал этому «да», то ты смирился и ты уже ничто, и что сказать этому «нет» надо, и что не можешь ты оторвать это «нет» от понятия справедливости, каким бы оно ни было.
Я сейчас это говорю, и мне вспоминаются слова одного поэта, скажем так, несопоставимого с Александром Блоком, но тем не менее сумевшим что-то ухватить:

О состраданье! Нет грознее силы,
И силы беспощадней, чем народ,
Познавший жалость! Он хватает вилы —
Спасать несчастных! Он топор берет.
<…>
«Авроры» залп! Встают с дрекольем села.
Но это ж началось в минуту ту,
Когда Радищев обшлагом камзола
Утер слезу, увидев сироту.
А теперь сам Радищев: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала».

Ничего нет более загадочного, чем понятие «душа». Прошли самые серьезные Вселенские соборы первого тысячелетия нашей эры, было ясно, кто ведет споры на этих соборах, что есть тройственность: дух, душа, тело. А потом как-то — еще надо точно посмотреть, как — все это было спущено на тормозах и как бы сказано, что то ли есть дух и тело, то ли душа и тело. Не хочу сказать, что в интеллектуально-религиозной среде это было совсем спущено на тормозах, но как-то все замылили — и неслучайно.
Потому что душа — это очень сложное понятие. Она трепещет, она может уклоняться ко злу. Она блуждает, мается. Но если ее нет, нет ничего. И это касается всего на свете, в том числе и бытия в целом. Душа соединяет дух и материю. Душа создает формы. Она может в этом запутаться, а может быть, эти формы будут даже и уродливыми, но если ее нет, то материя будет бесконечно косной и неоформленной. Ну, а дух — он никакого интереса к этой самой материи не будет проявлять, у него посредника с ней не будет. Он окажется сам по себе, она сама по себе. Никто не понимал это лучше Гегеля.
Душа, время, сострадание, справедливость, история — вот что такое координаты, вне которых нет и не может быть понимания значения Великой Октябрьской Социалистической революции, всех революций вообще. И этой, которая, конечно, была величайшей. И, может быть, она и есть то величайшее, что русский народ, — а нас всех называют русскими, и это правильно, — принес миру. Очень стыдно бывает, когда сталкиваешься с непониманием этого бесконечного величия. И тут ведь не в одном Радищеве дело, как бы он ни был важен.
Вы жертвою пали в борьбе роковой
Любви беззаветной к народу.
Вы отдали все, что могли, за него,
За жизнь его, честь и свободу.
<…>
Падет произвол, и восстанет народ,
Великий, могучий, свободный.
Прощайте же, братья, вы честно прошли
Свой доблестный путь благородный.

Я еще помню, как это пелось на революционных похоронах, когда на красном лежал тот, кого хоронили, когда вокруг стояли, и пели, и говорили о великом, и когда похороны еще не были разменены на застолья, вспоминания каких-нибудь интимно-частных, может быть, очень теплых случаев, и так далее. Когда говорилось только о великом. Я, присутствуя на этом, думал: «Вот ведь подлинно религиозные похороны».
И конечно, то, что пронизывает по-настоящему Великий Октябрь, — было очень религиозным. Очень, до крайности! Все было пронизано волей к справедливости и пониманием того, что если ее нет, то нет ничего, что душа либо взыскует справедливости, либо умирает. Что для нее чужое горе в каком-то смысле еще больше, чем собственное. И что для нее дальний, ближний… «Любите ближнего своего, как самого себя». В позднесоветскую эпоху один из бардов высказался по этому поводу так:
А себя я люблю не очень,
И других я не очень люблю…
Вот те, кто делали революцию, любили других. И в этом смысле любили не себя, а великое в себе. Крупицу великого в себе, то есть эту самую живую душу. Настоящий подлинный Маркс, — а без него никакая Великая Октябрьская Социалистическая революция или коммунистические революции в других странах обсуждаться не могут, — был твердо уверен, что капитализм, с которым он борется, это смерть души.
Когда говорят «духовная смерть», то в этом смысле имеется в виду смерть души. «В холодной воде эгоистического расчета» утопили они всё, говорится в Манифесте. Если кто-нибудь читал первые редакции Манифеста, то они несравненно хуже написаны, чем та, которая в итоге зажгла сердца. И не только в России, повсюду понятие справедливости и несправедливости имело решающее значение до тех пор, пока можно было говорить о живой душе. А это очень серьезный разговор.
Да, существует ад! И в нем живут мильоны.
Да, существует ад! Его свидетель ты.
Ад — это труженик коленопреклоненный, —
пишет Луи Арагон. Он пишет о том, что народ страдает, чтоб жить могли другие. А дальше добавляет, говоря о народе:
Но ты Христос, ты все апостолы святые,
И все, что значишь ты, в день Пасхи мы поймем.

Итак, коль скоро речь идет о Великой Октябрьской Социалистической революции, — так всюду она есть как нечто живое. «Народ освобожден, но счастлив ли народ?» — пишет Некрасов. «Народная воля» называется организация, народовольцы…
В своей речи на процессе, где его приговорили к смерти, старший брат Ленина Александр Ульянов (которого наши консерваторы именуют террористом и который действительно готовил террористический акт против царя, потому что были закрыты «Отечественные записки» как свободомыслящее издание) сказал: «Вы можете нам запретить избирать, участвовать в политической жизни, но вы не можете запретить нам читать».
У Достоевского брат Алёша говорит в «Братьях Карамазовых» о брате Иване, что он такой человек, что ему жить или умереть — не важно, важно мысль разрешить.
Вот эти все русские мальчики, цену которым знал Достоевский и которые в конечном итоге и делали революцию, им важно было мысль разрешить, но больше всего внутри этого было вот этой страсти по народу, глубочайше христианской по своей сути.
_Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног! _
Это христианская формула. «Мы пойдем к нашим страждущим братьям…» «То наши братья», — пишет один из таких народовольцев.
Александр Ульянов на процессе, где он должен был бы просить о помиловании или о чем-нибудь еще таком небесполезном, глядя на своих судей, говорит с потрясающим высокомерием, которое все-таки, наверное, правомочно называть благородством души: «Среди русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько преданны своей идее и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя испугать ничем».

Хорошие это люди или плохие, приносят они с собой одно или другое, можно спорить. Но историю делают они. А когда ее перестают делать, возникают ад и смерть. А ее не будут делать, если нет души, душевной боли, страсти по справедливости и вот этого «мы пойдем к нашим страждущим братьям». Без этого ничего не будет.
В фильме «Девять дней одного года», не худшем фильме Ромма, есть одно по-настоящему стоящее место, когда отец главного героя, приехавшего в свою родную деревню, спрашивает сына: «Ты бомбу делал?» Сын отвечает: «Делал. Не делал бы я ее, не было б у нас с тобой, батя, этого разговора, и половины человечества тоже». Так вот, не делали бы историю, контристория возобладала бы, и она, конечно, была бы фашистской.
Время, история и душа очень тесно связаны друг с другом. Одержимый адом и присягнувший ему герой романа Томаса Манна «Доктор Фаустус» Адриан Леверкюн (притом что мы понимаем, что прототипом был все тот же самый Ницше, который говорил об отсутствии справедливости и ее невозможности в пределах жизни) говорил своему другу, уже окончательно встав на рельсы, проложенные адом: «Я понял, этого не должно быть». Друг спрашивает: «Чего не должно быть?» Герой говорит: «Доброго и благородного. Того, что зовется человеческим… Того… во имя чего штурмовали бастилии. <…> Оно будет отнято. Я его отниму». Друг его спрашивает: «Что ты хочешь отнять?» И герой отвечает: «Девятую симфонию».

Как потом развернулось все, связанное с революцией — это вопрос отдельный. Но я почему-то вспоминаю, как в каком-нибудь девятом-десятом классе средней школы я проходил практику в газете «Московская правда», в типографии. Прямо в типографии, на этаже, где были всякие инженеры. И одна женщина, которая потом эмигрировала, все время ходила вниз, туда, где рабочие печатали издания, с какими-то очередными заданиями, почеркушками конструкторскими, не знаю, какими-то инженерными.
Каждый раз, приходя назад, она сообщала: «Наш славный гегемон опять пьян». Или: «Я прихожу к гегемону, а он лыка не вяжет». И я все задумывался: а как же вот это все произошло, что «мы пойдем к нашим страждущим братьям», «золото, золото, сердце народное»…
Где народ, там и стон… Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Все, что мог, ты уже совершил, —
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..
Как вот это с пошлостью на тему «гегемона, который пьян» и так далее, — как одно с другим-то сочеталось? Как одно в другое перетекало?
Вот это перетекание и есть важнейшее слагаемое краха Советского Союза, построенного Великой Октябрьской Социалистической революцией.
Советский Союз построен великой исторической мечтой, имя которой Великий Октябрь. Это мечта о справедливости, о подлинной справедливости. И когда говорится, что жить и быть несправедливым — это одно и то же, то нельзя же сказать, что это совсем ни на чем не базируется. Конечно, это базируется на многом. Но тогда народ, совершающий революцию, говорит: «А мы так изменим жизнь в ее самых фундаментальных основаниях, что она станет совместима со справедливостью».
Возможно ли это? Черт его знает. Может, и невозможно. Но как только этому перестают жертвовать, об этом перестают мечтать и этого перестают хотеть с невероятной силой, то жизнь превращается в скотство. А скотство — в смерть и ад.
Когда я защищал Великую Октябрьскую Социалистическую революцию и все с ней связанное: Сталина, Ленина и так далее — в цикле передач по телевидению, я все время думал: «Мои оппоненты испытали горе, связанное с той эпохой?» Они же, если иметь в виду их род, были на коне. А у меня деда расстреляли в 1938 году как царского офицера, воевавшего в Первую мировую, а потом артиллерийского офицера, перешедшего на сторону большевиков, как человека, который ничего не хотел, кроме как быть лесничим, и все же пошел под раздачу. Это сильно, не так фатально, как в других случаях, но сильно поломало жизнь матери, значит, в каком-то смысле и мою. Но ведь дед принял революцию и пошел к большевикам.
И когда его спрашивали: «Почему?» — говорил только о справедливости, радовался каким-то проявлениям этой справедливости, сердился, когда их не было, говорил матери: «Вот смотри, нищие… Как же так — мы им все отдали, и не жалко, а они не могут распределить».
Вот это «все отдали», это точное ощущение, что есть что-то такое, ради чего на многое можно пойти, и что это связано с народом — оно было непоколебимым. Тот же Арагон писал:
Мы видим рабство и гнет,
Произвол и насилье повсюду. —
а дальше, внимание! —
Безмерно чувствуем стыд,
Ибо народ наш унижен,
И этим унижены мы.
Как это все сломалось? К чему это привело? Чем это чревато?
Гамлет в трагедии Шекспира говорит по этому поводу: «Вот он, гнойник довольства и покоя: прорвавшись внутрь, он не дает понять, откуда смерть».
Когда мы обсуждаем Великую Октябрьскую революцию в очередную годовщину этого грандиозного исторического события, то надо обсуждать, откуда жизнь.
Жизнь — из истории, у нее нет других истоков. Жизнь основана на том, что существует воля к ее радикальнейшему преобразованию. Но преобразование это неотделимо от любви, и сострадания, и страсти по справедливости. Те, кто совершил революцию, построили СССР, потом вывели его в абсолютно другое качество, потом победили фашизм, стремившийся покончить со всем сразу: со справедливостью, историей и многим другим, — были великими людьми.
Я уже говорил об Александре Ульянове… Когда его младший брат, он же Владимир Ильич Ленин, приехал в эмиграцию, Плеханов кричал Аксельроду, Засулич и другим: «Я знаю эти глаза. Это глаза его брата. Это страшное дело, я бежал из „Народной воли“, потому что там такие глаза были. А они теперь к нам пришли, и нам всем конец. Мы ничего не сможем этому противопоставить».
Ведь нетрудно себе представить Ленина как другое издание Керенского. Дворянская семья, между прочим, очень религиозная и прочее, в которой выросли и Володя, и Саша. Как говорил отец Керенского, который был преподавателем у Ленина, блестящие успехи по всем дисциплинам, но самые высокие оценки по древним языкам и Закону Божьему. Юридическое образование, адвокатская карьера на уровне лучших адвокатов России после александровских реформ. Государственная дума, мало ли что еще.
Но у Ленина было что-то другое. Там была такая исступленная любовь к страдающим братьям, такое понимание единства народа и исторической судьбы и такая страсть по истории, что в итоге удалось доведенную до края пропасти империю спасти, обновить, укрепить и превратить в гигантскую сверхдержаву.
А вот то, что произошло потом, — это отдельная история. «Наш славный гегемон опять пьян»… Или у Галича: «Не будите его, не надо, пускай человек поспит»… А человек не может спать. Гнойник довольства и покоя обязательно прорвется внутрь. Единственное, что не дает этому гнойнику сформироваться, называется историей, и это объект высшей религиозной веры и Ленина, и Маркса, и многих других. Той самой историей, о конце которой заговорил Фукуяма, и реальный конец которой означает смерть: смерть души, смерть человечества, кромешная тьма ада. Мир катится к этому после того, как все, содеянное Великой Октябрьской Социалистической революцией, оказалось разменяно на довольство и покой.
И нельзя сказать, что это было произведено только по наущению зловещего иноземного империализма. Уклонилась душа, сильно уклонилась. И горькой будет плата за это. Но если есть воля к жизни и тому высшему, что эту жизнь преобразует, то ее квинтэссенцией является великая человеческая страсть, породившая Великий Октябрь и сумевшая в дальнейшем не допустить краха истории, прихода контристорических сил смерти и триумфа нацизма.

А вот что будет дальше, зависит от того, проснется ль, «исполненный сил, иль, судеб повинуясь закону», все, что мог, он уже совершил и почил духовно навеки? Мы верим в другое. И в этой вере наше единство с теми, кто совершил одно из величайших деяний в мировой истории — победу в Великой Октябрьской Социалистической революции.
С праздником, дорогие товарищи! С праздником всех, кто в силу исторических судеб этому сопричастен.
