Передача «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда» 4 сентября 2026 года
**Анна Шафран: ** Здравствуйте, друзья. Это программа «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». С нами Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени».
Сергей Ервандович, приветствуем Вас!
**Сергей Кургинян: ** Здравствуйте, Анечка!
**Анна Шафран: ** В последнее время делается много попыток сформулировать, что есть национальная идея, мы слышим разговоры на эту тему — кто мы, куда идем, зачем, — но, как правило, очень часто за скобками этой темы остается вопрос о молодежи. А молодежь наша, она вообще в каком мире существует и как себя ощущает в окружающем пространстве? То самое поколение, которое выросло уже после так называемого «конца истории» и после 2022 года. Поколение, у которого в полном смысле слова нет ни советского фундамента, а с другой стороны — ни либерального фундамента. Чем оно будет жить сегодня и во имя чего вообще в принципе готово соглашаться на большие усилия? Потому что, положа руку на сердце, это ведь те самые молодые люди, которые сформировались в последнее 30-летие эпохи общества потребления, «успешного успеха» и так далее. Есть ли вообще у страны сегодня язык, на котором можно говорить с этими молодыми людьми о смысле — а не только о выгоде, не только о страхе? Давайте попробуем сегодня с Вами эту довольно неоднозначную тему разобрать. Ведь серьезно, мне кажется, в общественно-политическом пространстве об этом мы мало говорим.
**Сергей Кургинян: ** Об этом мало говорят, потому что об этом трудно говорить и не хочется. Все же хотят говорить о том, о чем хочется и о чем легко. Мне придется начать с нескольких примеров, имеющих отношение к общей ситуации, и у меня огромное желание перейти к конкретике. Поэтому я не бегу от конкретики, я просто хочу какую-то рамку задать.
В начале 2000-х я строил отношения с одним нашим крупным администратором, который перед этим ходил на мои клубы (где весьма активно все записывал), работал в очень крупном банке, а потом перешел на работу в Кремль. И он мне представлялся даже неким символом возможных надежд и какого-то нового патриотизма.
И в ходе одного из таких взаимодействий мне была адресована просьба на определенное информационное воздействие на ситуацию, которое мне было глубоко органично. Я тоже хотел воздействовать, я больше всего боюсь распада государства. Боялся, боюсь. Мне кажется, что человек, переживший распад СССР, не может уже не бояться. Я не боюсь в смысле «прячу голову в песок, как страус». Я с этим бороться хочу.
Я, естественно, согласился. На что мне дальше было сказано: «Теперь мы обсуждаем главное — цена». Я говорю: «Она нулевая». — «Как нулевая? Так не бывает». Я говорю: «Ну вот, нулевая. Смотрите, мы с Вами беседуем, вроде бы я не в дырявых ботинках, у меня все в порядке. Так что мало мне не надо, а много Вы не дадите». — «Как это много не дам? Я очень даже дам».
Я говорю: «Ну Вы же не восстановите Советский Союз. А речь идет именно об этом».
На что этот человек, вполне позитивный (в моем понимании настолько, насколько в нашем политикуме могут быть позитивные люди — там все накручено, наверчено бог знает как, но все-таки), закрыл лицо руками и на повышенных децибелах сказал: «Говорили мне, говорили, что Вы не изменяетесь. А я говорю: так не бывает, все изменяются».
Я говорю: «А Вы? Мы с Вами говорили в 1997–98 году, в начале 2000-х, что будем спасать Родину. А что теперь — Вы спасаете Родину или чем Вы заняты?»
Он не ответил. А я потом рассказал это моему тогдашнему эксперту, который позже как-то совсем отпал от процесса и перестал интересоваться общественной жизнью, но человек был очень умный, один из молодых советских интеллектуалов, которые были востребованы партией. Я ему рассказал про этот разговор, а он мне сказал: «Сергей Ервандович, ему никто не заказывал спасение страны, ему заказали выборы. И если он случайно перепутает одно с другим, то он получит пулю в лоб».
Это первая зарисовка, как мне кажется, совершенно справедливая, которая должна быть в контекстуальной рамке перед тем, как займемся молодежью.
Вторая зарисовка. Идет 1994 год, и вдруг большинство представителей академического сообщества желают, чтобы я прочитал лекцию. Ну лекцию так лекцию… Знаете, как в «О вреде табака» у Чехова: «Лекцию так лекцию, мне решительно все равно». Я еду, куда меня зовут, и лицезрею весь истеблишмент тогдашней Академии наук Российской Федерации (то есть СССР, по существу), включая самых-самых известных людей. Я читаю лекцию на протяжении полутора часов, а экономический бомонд слушает меня, потом встает молча и уходит.
Я говорю опять-таки этому эксперту: «Скажите, пожалуйста, а что же они пришли, сидели полтора часа и, не задав ни одного вопроса, ушли? Согласны, не согласны — почему нет спора, почему нет какой-то академической интеллектуальной атмосферы?»
На что мне было отвечено: «Сергей Ервандович, Вы с ними говорите на языке ответственности элит. А они всю жизнь говорят на языке политического обслуживания, сервиса. Это два диаметрально противоположных языка. Они, во-первых, не понимают, кто Вы такой, что Вы говорите на языке ответственности элит; а во-вторых, почему Вы с ними говорите, если их сфера — это только сервис».
Теперь третья зарисовка. С Горбачёвым я встречался один раз, пока он был президентом, причем довольно долгий был разговор. Меня эта встреча поразила. Через почти три часа я вышел, шел мокрый снег, 1991 год. И я вдруг понял, что он ни разу не сказал «обо́стрить» и «углу́бить», а все время говорил «обостри́ть» и «углуби́ть». Для меня это было прямо шоковое обнаружение. Потом я говорил с Любимовым из «Взгляда», и он подтвердил: «При мне тоже Горбачёв говорил с правильными ударениями». Он был гораздо умнее, чем та простота, которую он демонстрировал публично. Это была, безусловно, маска.
А потом, уже после 1991 года, я с ним встречался несколько раз, и с Раисой Максимовной были интересные встречи в Доме кино. И вот на одной из этих встреч я говорю: «Смотрите, какой процесс сейчас идет. Вот мы все (это уже имеет прямое отношение к нашей сегодняшней теме, Аня) как байдарочники, которые плывут по бурному потоку. И одни из них обходят камни или минуют какие-то водовороты, идут дальше, им аплодируют. Другие — оверкиль, опрокидывают свои байдарки, тонут, хватаются за них, выплывают… И мы это все видим. Но не видим одного: что в конце этого потока — водопад Ниагара. Поэтому какой смысл гнать байдарку с бешеной скоростью к водопаду? Надо либо делать обводной канал, либо выходить на берег. Но что-то делать. Зачем так рваться к Ниагаре?»
Я Горбачёва этим задел, я умел его задевать. У меня был какой-то особый талант его сильно раздражать. И он мне говорит: «Ну так это нужен человек масштаба Сталина».
**Анна Шафран: ** Итак, Сергей Ервандович, проблема молодежи — это проблема «байдарок и Ниагары»?
**Сергей Кургинян: ** Да. И с кем мы ее обсуждаем? Политики по определению «байдарочники». Они должны быть успешными «байдарочниками». Они ориентируются на текущую социальную реальность и на то, чтобы получать у этой реальности позитивный отклик — он определяет результат. Их менеджерам заказывают выборы, а не спасение. Молодежь такова, какая она есть, и надо у нее получить успех, или ее нейтрализовать, или сделать что-нибудь еще. Кто говорит на языке ответственности элит, то есть на языке грядущей Ниагары? А Ниагара-то есть, она же неотменяемая, и мы к ней сейчас и перейдем.
Но перед этим я могу сказать, что я их понимаю. Я понимаю всех, кто занимается сейчас будущими выборами. Они все ориентируются на общество, как оно дано. Чуть-чуть, понемногу, занимаются какими-то национальными проектами. Я не буду говорить «хорошо» или «плохо» — я сказал, что с начала СВО я критику снимаю, — но они что-то пытаются чуть-чуть изменить.
Но они же понимают, что на протяжении очень долгих лет речь шла только о том, чтобы войти в западную цивилизацию с ее системой. Что ради этого вхождения обрушили Советский Союз и была демонтирована коммунистическая идеология. Что, по существу, единственной стратагемой является это вхождение. Что подбираются те кадры, которые могут его осуществлять, и их в одну минуту изменить нельзя. Анечка, это не патриотическая кадровая скамейка, на которой взял так — опа! — и эти существующие фигуры заменятся на другие. Нет этой патриотической скамейки.
Я помню, как мне вручался за защиту Стаханова во время программы «Суд времени» руководителями какого-то общества шахтеров стахановский орден. Я должен утром ехать к ним, и мне присылают программу встречи: вручение ордена, а дальше — «отмечание». Я спрашиваю мою ближайшую соратницу: «Что такое „отмечание“?». Она говорит: «Отмечание — это отмечание». Я говорю: «Ну, по-моему, в 11 утра рановато». Она говорит: «Посмотрим».
В итоге сидят люди в возрасте от 76 до 86, человек 5–6, стоит 12 бутылок водки, и они начинают отмечать. Будучи геологом по первой профессии, я понимаю, что это такое, я не могу тут опростоволоситься. Я — как надо, вместе с ними. А им хоть бы в одном глазу. И, наконец, я все-таки не могу просто молча сидеть и пить. Начинаю обсуждать Родину, перспективы, роль старой номенклатуры…
И самый из них пожилой и занимавший большие посты в Советском Союзе, очень позитивный мужик, мне говорит: «Милай, давай 50 на 50. Ты сделай так точно, как было в 1978-м, верни то время. Это твой вклад. А я приду и пусть умру на 5 лет раньше, но сяду вертеть эти колеса. А купаться в этом дерьме я не буду. Я его не понимаю, оно ведет только к гибели. И я сам барахтаться не буду. Видишь, я неплохо живу!»
Разговор шел, понятное дело, лет 15 назад. Ему уже сильно за 90.
У нас нет этой патриотической скамейки. Одного знакомого моих знакомых вызвали срочно, когда началась СВО. Он был главным по станкам с числовым управлением — ЧПУ. Яркий человек, занимавший серьезные позиции. Самолет прислали, чтобы он вступил в диалог. Ему было 92 года.
У нас нет никаких скамеек. Таких, как из волшебного ящика вынем, и люди начнут эту реальность менять. Кроме того, одно дело — обслуживать реальность, а другое — ее менять. Это два диаметрально противоположных занятия.
И дальше. Чьими руками по преимуществу мы должны менять эту реальность? Теми же руками, которые ее создавали. Я имею в виду здесь не политиков. В момент, когда Андропов решил, что мы будем входить в западное сообщество, нынешний глава государства либо был младшим офицером, либо еще учился. Он тут ни при чем. Я имею в виду менеджеров, высший элитный пласт. Они ее страстно строили, эту нынешнюю реальность. Они гордятся ею. И они же будут ее менять, то есть убивать свое дитя? Для сегодняшних деятелей любая государственная задача — чистая технология. Как говорил один из таких людей: «Мне что выборы, что рекламировать средства от потливости ног. Мне разницы нет». Это язык технолога. А быдло схавает.
Так менять эту реальность радикально будем технологически? А это невозможно.
Перед тем как возникнет или не возникнет идеология, и кто на нее откликнется, и нужна ли она или нет, мы должны понять, что технолог и идеолог — это две диаметрально противоположные профессии.
Идеолог — верит. Если он не верит, он барахло. Он любит то, о чем говорит. У него по этому поводу есть страсть. Что такое на самом деле политика? Это управление общественными энергиями. Таково определение. Значит, ими надо управлять. Их нельзя гасить, их нельзя загонять куда-то на глубину. Но чтобы ими управлять, нужно быть гораздо более страстным человеком по отношению к тому, что ты хочешь предъявить в качестве целеполагания, чем все окружающие. А для того, чтобы манипулировать, нужно быть похолоднее. И чем холоднее, тем лучше.
Речь идет об актуализации. Есть такая книжка «Анти-Карнеги», очень хорошая. Вот Карнеги занимался манипуляцией. Наука манипуляции. Так мы изучаем науку манипуляции или науку актуализации? А вдруг рейтинги понизятся? А вдруг с выборами что-то произойдет? И ведь не случайно их проводят «технологи»!
Считалось-то при вхождении, что идеологи будут в США. А мы будем плыть по этому их течению. Теперь течение волочет в Ниагару. И как это будет делаться?!
И вообще, ведь не политики это делают. Я вспоминаю — кто-то мне рассказывал, что он сидел рядом с крупным западным политиком, а тот все время что-то писал на бумажке (это история известная). И тому страшно хотелось посмотреть, что же он пишет на бумажке, какие мудрые мысли. И потом он увидел, что лист исписан одним словом: «Голоса, голоса, голоса». Значит… ну, это же политик.
Теперь, какое нужно общество? Общество, которым будет легче всего управлять? Тогда оно должно быть депрессивным. Так это и есть мейнстрим! Или должно быть общество, которое будет наиболее сильно рваться к каким-то целям? Но это вопрос о том, на каком коне вы хотите ехать. Вы хотите ехать на слабо обученном диком мустанге или на кобыле, которая вот-вот загнется? На кобыле, которая загибается, любой проедет. А на мустанге надо еще уметь ездить. И зачем?
Я обозначаю ту контекстуальную повестку дня, в которую все вписано. Это же так. Это же буквально так.
Значит, теперь нужно, чтобы воевали, нужна техника, нужно многое прочее. Значит, нужен фактически другой человек. Но я уже говорил в вашей передаче, что это не вопрос, сколько химикатов насыплют для быстрого роста растений нужного типа. Так не делают. Это вопрос почвы.
**Анна Шафран: ** Что это за почва?
**Сергей Кургинян: ** Да-да. Это другой вопрос. Политикум занимается выращиванием растений. Ему нужны были растения смирные. Как говорил один из представителей политикума, «нужен правильный потребитель, мы его выращиваем». А теперь нужен кто-то другой. А кто — не очень понятно. Но самое главное, это не то, что посыпал другие вещества — и выросли другие растения. Почвой надо заниматься. А это не политическая, это стратегическая задача. А мы отказались от стратегии в момент, когда стали входить в Запад. Мы сказали: «Хватит нам изобретать велосипед. У нас была стратегия коммунизма, ну ее к черту. А теперь мы будем идти точно в русле. Капитализм — светлое будущее человечества».
А этот капитализм взял и стал издыхать. И что дальше? Ну прямо издыхает на наших глазах. «Цивилизация смерти», — сказал Иоанн Павел II. Мы в нее входим? Только тогда вопрос о том, как жить. Как говорилось в очень талантливой поэме Александра Трифоновича Твардовского «Теркин на том свете»: «А уж с этой работенки дальше некуда спешить… Все же как решаешь, Теркин? — Да как есть, решаю жить». Так решаем жить? Это же главный вопрос.
А теперь, пожалуйста, я могу говорить, как выглядит Ниагара, объективно.
Первое. Что такое соцопросы, известно всем, да? «Что нам стоит дом построить — нарисуем, будем жить». А в нарисованном доме жить трудно. Но есть вещи неотменяемые. Потребление антидепрессантов — это неотменяемый показатель. Это статистика. Значит, первое, что происходит, это люди хотят любыми способами бороться с нарастающими аффективными расстройствами. В молодежи нарастают аффективные расстройства. Они нарастают быстро. Кто-то идет к психологу, ему дают сразу таблетки, а кто-то сам то ли пустырник купит, то ли какой-нибудь антидепрессант. Но аффективные-то расстройства нарастают.
Дальше. Идет полная потеря образа будущего. Полная! Вопрос не в конкурирующих образах будущего: «Вы знаете, у меня образ коммунистический, у вас монархический», а в том, что его вообще нет! И мы это очень точно знаем. Исчез сам образ будущего.
Если один из крупнейших банкиров Российской Федерации публично говорит, что у его банка горизонт планирования нулевой, то какой образ будущего? О чем идет речь?
Третье. Вот молодежь, образование… Исследования показывают, что образование для все большего количества молодежи является способом отсрочить момент, когда на тебя наденут ярмо, и ты будешь отпахивать на работе. Это способ «закосить» от работы. Примерно через полгода те, кто начинают учиться, разочаровываются либо в профессии, либо в педагогах. А это нетрудно сделать. Народ сметливый. Они быстро обнаруживают коррупцию. В ответ на слова Ленского, который говорит: «Я тут еще беды не вижу», — Онегин произносит: «Да скука, вот беда, мой друг». Это же растет.
Ведущие лидеры образовательных процессов говорят о том, что высшее образование все более и более превращается в дерьмо — так, как будто это не от них зависит, понимаете? Значит, это разочарование очень быстрое. А дальше тянут резину с тем, чтобы не идти на работу. Это следующий вопрос.
Значит, будущего нет, смысла нет — мы же видим, что его нет. А что есть? Лавинообразный рост фантазий о смерти. Но мы же знаем это!
Дальше возникновение субкультур, связанных так или иначе с этой смертью. Напоминаю: «цивилизация смерти», сказал Иоанн Павел II. Значит, что это за субкультуры? Например, N-E-E-T — No education, no employment. Это такая культура — не образовываюсь, не иду на работу, не ищу места, а вот живу. Это выпадение из социума.
Говорил много раз, повторяю: русские, в целом русские (нас всех называют Russian, и это правильно) — гениальный народ, строитель государства. Он построил потрясающее государство. И это правильная сторона медали. Но есть и оборотная. Он безлюбое государство дважды в своей жизни разрушил: в 1917-м, в 1991-м. Это вот такой народ. Он не восстает, как французы, по-настоящему. Никакой революции в октябре 1917 года не было. «Власть валялась в грязи», — сказал Ленин. Народ отпадает от государства. А вот когда он отпадает, возникает дисфункция, срыв резьбы — и тогда либо кто-то начинает этим потоком управлять, либо наступает Смутное время.
Значит, идет отпадение. N-E-E-T, это не в России? Говорят, это только на Западе. Фигня! А танпины в Китае?! А хикки в Японии?! Этих субкультур очень много. Это все затворничество, но это не затворничество монаха.
Так вот, целые субкультуры живут по принципу «ну и фиг с ним». Это же есть.
Дальше идет непрерывный лавинообразный рост информации. Удвоение за два года, особенно в условиях искусственного интеллекта. А как ее осваивать? Орган для ее освоения какой?
Значит, чем больше информации, тем хуже с вниманием. Нет внимания. Нет культуры медленного чтения. Нет понимания, как это все делается. Скользячка, скользячка, скользячка… Информацию уже не ищут. Когнитивный поиск отменен. На нее наталкиваются.
Это приводит к очень серьезным последствиям. Крупнейшие корпорации мира (ярчайший пример — запрещенная у нас Meta (организация, деятельность которой запрещена в РФ)) заняты — целыми отделами — проектированием зависимости. Проектированием! Теперь нам говорят: «А мы это запретили, а у нас другие корпорации». А они делают то же самое! И они не могут делать ничего другого. Не умеют и не хотят. Потому что плывут по течению. И плевать им на Ниагару.
Явление, которое возникает в результате появления этой зависимости, называется скроллинг. У меня есть очень близкая замечательная соратница. Я попробовал с ней сидеть и заниматься поиском в интернете. Она с невероятной скоростью скачет от одного файла к другому. Я говорю: «А ты успеваешь читать?» Она говорит: «А зачем? Это скроллинг».
Но к чему приводит скроллинг? Мы не все знаем про мозг. Мы многое не умеем, но что-то мы знаем. Идет изменение архитектуры мозга. Другая проводимость нейронов, другое группирование нейронов, другие нейронные связи, энергетика другая. Это же происходит. Куда мы от этого денемся? Есть же заказ на это. Медленное чтение уже почти не существует. Масса людей, с которыми я работаю, говорит о том, что даже когда они медленно читают Достоевского и так далее, у них образы не возникают, потому что создается запрет на образы. Уже сегодня миллионы молодежи обсуждают суициды с машинами.
— Машина, а, машина, а как там… с суицидом?
— Ну, если тебе нравится, давай обсудим. В этом есть много хорошего.
Пять лет — и это будет удел миллиардов. Атрофия воображения у поколения, родившегося в 2000-е, огромная. А если оно атрофируется, то где заказ на передел мира? Даже вещи в квартире не переставишь без воображения. Как удобно, если нужно быдло! У него нет заказа. Оно вообразить себе не может другой мир. У него воображение отсутствует — почему бы это не создать?
Дальше. Эти соцсети патриотическими быть не могут. Как говорил мне один спецслужбист из Азербайджана, «это Восток, там пулеметами не работают, только огнеметами. Потому что когда огнемет сжигает первые ряды наступающей остервеневшей толпы, то они орут от боли, и толпа останавливается, а пулемет не останавливает». Так с соцсетями — любыми — работать пулеметами невозможно, только огнеметами. Потому что они подлинно творческий потенциал уничтожают. Это факт. Они воображение истребляют. Это факт. Они критическое мышление отменяют. Это факт. Они поисковый инстинкт — базовый инстинкт человека науки, творчества — отменяют полностью. Наталкиваются на информацию, а не ищут. Они тягу к преобразованию реальности снимают. Они снимают сострадание. И когда-то Алеша Карамазов говорил про своего брата Ивана, что он такой человек — ему жить или умереть не важно, важно мысль разрешить. Так вот, это «мысль разрешить» — отменяется. А это уже не человек.
А порождается — главное — страх одиночества. Исследуешь страх одиночества: между поколением, которое рождалось до 2000-го, и поколением после 2000-го — огромный скачок. Недоверие ко всему, что тебя критикует. Невозможно на лекции сказать: «Ты не прав». Потому что чат-бот гладит по головке. Потому что уже родилась в результате всего этого дела определенная реальность. Она называется «эффект эхо-камеры»: хочу слышать, как меня хвалят. Хочу слышать самого себя. А если слышу не себя, значит, врут.
И возникло новое заболевание (к гомосексуализму никакого отношения не имеющее), оно называется гомофилия — любовь к себе. Это не эгоизм. Это нежелание иметь дело с чем бы то ни было, что причиняет тебе боль, напрягает тебя, пробует корректировать твое поведение. Всего этого нет. Ты хочешь слышать только то, что тебя подтверждает. Теперь возникли тьюторы ИИ. Готовить к ЕГЭ будут тьюторы. Уже сказано, что это можно, — я не ошибся?
А что происходит в результате? Полная неспособность отличить правду от подделки, абсолютная подражательность, колоссальное отчуждение от близких. И полная атрофия памяти и внимания. Зачем? Это — человек? Все чаще я говорю с серьезными учеными, очень серьезными. Они говорят: «Кем-то фактически отдан мандат на необратимую перестройку мозга, на необратимые изменения нейронных связей, активности. На угнетение когнитивных способностей». Кто-то выдал мандат, и все выполняют.
Угнетение когнитивных способностей — я его вижу каждый день, — но за ним сразу идет угнетение эмоциональных способностей. Какая демография? Уже началось массовое интимное общение с ИИ.
Особенно тревожно — это катастрофа эмоционального развития детей младшего возраста. Хотя бы там пока что-то еще можно сделать! Но ведь никто же ничего не делает.
И, наконец… Что такое государство? Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение. Повторяю, государство — это не бог и не дерьмо, это средство, с помощью которого народ длит и развивает свое историческое предназначение. Есть историческое предназначение?
Мы видим в молодежи катастрофу знания истории. Там остались какие-то клочки покамест, да. Что там с космосом, не знаем, даже если им занимаемся, но фамилию Гагарин слышали… «Этот День Победы порохом пропах», а что там было на войне, какой Сталинград, не Сталинград, — не знаем. В зале, наполненном жадной и очень тяготеющей ко мне молодежью, я 10–12 лет назад спрашиваю:
И вслед за ним, как бури шум,
Другой от нас умчался гений,
Другой властитель наших дум.
Исчез, оплаканный свободой,
Оставя миру свой венец.
Шуми, взволнуйся непогодой:
Он был, о море, твой певец.
Твой образ был на нем означен,
Он духом создан был твоим:
Как ты, могущ, глубок и мрачен,
Как ты, ничем неукротим.
Спрашиваю: «Это кто?» Не знает никто. Дальше спрашиваю: «Кто-нибудь знает, кто такой Байрон?» — говорят: «Хромой такой был». Один человек из двухсот. Дальше начинается:
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.
Это кто? Дальше:
Когда не наши повара
Орла двуглавого щипали
У Бонапартова шатра.
Это про что? Орел двуглавый — символ государства.
Дальше:
Тильзит!.. (при звуке сем обидном
Теперь не побледнеет росс)…
И дальше:
_Россия, бранная царица,
Воспомни древние права!
Померкни, солнце Австерлица!
Пылай, великая Москва!
Настали времена другие,
Исчезни, краткий наш позор!
Благослови Москву, Россия!
Война по гроб — наш договор! _
Если никто не знает, что такое Тильзит… «Померкни солнце Австерлица»… Это что, на русском или на каком? «Пылай, великая Москва»… Так длительность этого времени существует или нет? Вы сказали «постистория». А что такое история? История — это движение. Восходительное. Движение человека к восхождению. Простейшему — научно-технический прогресс, линейный, нелинейный, — и духовному. Если наступил конец истории, что с человеком? Постистория — это постчеловек.
Так вот он, постчеловек! Выдан мандат на его создание. Это идет полным ходом. Не только в Москве — вот тут, в этом регионе, где я сижу, откуда с Вами разговариваю. И для того, чтобы это остановить, этому противостоять, нужно не плыть по течению. Нужно понимать, что окончится это течение в Ниагаре. Созданный сегодня вялый, так сказать, «флороподобный» постчеловек — он воевать не будет, ему государство не нужно, он ничто не сможет отстоять. И он не сможет ответить на вызов роста технического прогресса в армии — всех этих беспилотников, сложных траекторий, робототехники и всего остального. Он отвечать на это не будет.
А дальше что будет с человечеством? Совершенно ясно, что если он таков, и его таковым делают, то рано или поздно спросят: «А на хрена он должен что-то выбирать? Он не может». Это и есть «Темное Просвещение» в варианте Кремниевой долины. Значит, там обязательное отсутствие компьютера и отсутствие смартфона у детей. Я своим сказал, что если я когда-нибудь его увижу у себя на столе, то плохо будет тем, кто положил. Отсутствие всего этого — это удел элиты. Это меньшинство, которое требует, чтобы детей пороли. Я не хочу сказать, что это хорошо, я противник этого. Но физические наказания есть до сих пор. И там пишут от руки, ручкой. Создатель всех этих оранжевых революций Шарп сказал: «Если я не вижу конспект моих лекций, записанный ручкой, а вижу только, что их смотрят по видео, я к этому человеку серьезно не отношусь».
Значит, это все будет превращаться в колоссальное «быдло», по отношению к которому сформулирован — кем, это отдельный вопрос, — заказ на необратимое изменение структуры мозга. Это гностический заказ. Заказ на появление хиликов, которые вообще ничего не могут, как звери. Но они же люди, у них не будет даже звериной энергии. Зверя еще во что-то можно превратить. Там будет какая-то демография, он как-то стрелять будет из АКМ. А «флору» ни во что не превратишь. И зачем ей государство? Зачем ей история и все прочее?
Значит, эта целенаправленная работа — плюс вхожденчество. Зачином было вхожденчество: «Делаем как у них, у них же все офигенно, у них — лучше не бывает». Потом: «Ой, елки с дымом, а это что у них происходит? Цивилизация смерти…»
А у нас-то что происходит? А у нас работают все те же самые люди по тем же самым схемам. И они не могут не работать. Если они завтра прекратят работать по этим схемам, то, во-первых, у них других схем нет и замены нет. А во-вторых, когда они начнут эти схемы изобретать, все остановится. На фронте уже банально не будет снарядов, даже северокорейских. Все прикованы к функционированию.
Значит, все, что я могу делать, видя эти тенденции с молодежью, — что я в этот поток не впишусь, я в эту Ниагару не поплыву, я там, где я могу, и с теми, кто мне доверился, буду строить не цивилизацию смерти, а цивилизацию жизни, причем современную, творческую, ультра-научно-культурную. Со всеми метафизическими параметрами. И я верю, что еще кто-то будет этим заниматься. Что оно само будет складываться. Что все-таки небезразличие к Ниагаре сможет кого-то разбудить. И ради этого я таким образом отвечаю на Ваши вопросы.
**Анна Шафран: ** Сергей Ервандович, огромное Вам спасибо за эту беседу. Сергей Ервандович Кургинян, политолог, публицист, театральный режиссер и лидер движения «Суть времени» был сегодня с нами в программе «Разговор с мудрецом» на радио «Звезда». До новых встреч! Сергей Ервандович, благодарю Вас.