«Что нам терять,
если всë уже в мире потеряно?
Что остаётся нам,
Кроме отчаянной дерзости?»
Светлана Хвостенко
####Интервью с воином и поэтом Альгирдасом Микульскисом
У поэта, военного корреспондента и оператора-документалиста Альгирдаса Микульскиса мало стихов о войне. Но в тех, что написаны, предельно сдержанно, без пафоса, по-мужски просто отражена суть войны, ее правда — и страшная, и высокая. Какие люди идут сейчас воевать добровольцами? За что они воюют? За что воюет Россия и что ждет ее в будущем? Об этом и о многом другом мы поговорили с Альгирдасом Микульскисом.
**Корр: ** Почему воюет Россия и за что она воюет?
**Альгирдас Микульскис: ** Россию долго дразнили и провоцировали на начало этих боевых действий. Всем известно, что русский народ — он терпеливый. Это давно уже стало аксиомой. Но его терпение оказалось небезграничным. И сейчас мы видим яркую иллюстрацию присказки о том, что русские медленно запрягают, а что они делают потом, всем известно. Они начинают очень быстро ехать.
Немного жаль, что Россия не пустила своих коней вперед немножко пораньше. Но тут не мне, конечно, судить. Я не офицер Генштаба. Но я надеюсь, что высшее военно-политическое руководство страны знает, что делает. И Россия воюет, потому что она исчерпала все возможности не воевать.
За что воюем? За жизнь воюем. В самом экзистенциальном из всех смыслов. За жизнь, ну, не как даже биологическое явление, а как за дар Божий. Я бы сказал так: за вразумление неразумных. И за то, чтобы будущее у нас было не скотским, а все-таки человеческим.
Рождество
По лесополкам, сквозь дым и сажу,
Через кипящие кровью рвы,
В лохмотьях русского камуфляжа
Ползут израненные волхвы.
К новорожденному Сыну света
Во тьме так сложно торить тропу —
Лишь осветительные ракеты
Волхвам указывают их путь.
Все отдавая дороге древней
Зри, человече, покуда зряч!
Ползут в разрушенную деревню,
Откуда слышится детский плач…
Они безмолвны, числом их трое,
Полупрозрачны у них тела,
Не ждет их та, что ночной порою
В подвале мальчика родила.
И тихнет грохот, и пламя стынет,
И в мире не остается лжи…
Ползут и тащат Дары Святые —
Тушенку, воду, бинты и жизнь.
**Корр: ** Тогда получается, что она воюет со смертью?
**Альгирдас: ** Так и получается, да, совершенно верно. Не против смерти, а за жизнь. Потому что «за» — это всегда очень созидательный предлог. А «против» — это разрушительный. Нужно все делать за что-то, а не против чего-то.
**Корр: ** А в чем смерть? С чем не хочет мириться Россия?
**Альгирдас: ** Вы посмотрите на современную Европу. Они вырождаются. Европейцы — это бывшие великие мореплаватели, великие полководцы, великие открыватели новых земель. Во что они превратились сейчас? Они превратились в атомизированное стадо с несколькими десятками гендеров. Это называется вырождением. Можно сказать, что Россия сейчас воюет за то, чтобы не последовать их дорогой, чтобы остаться на своей русской дороге.
Россия — живая. И она осталась одним из последних стражей тех самых традиционных ценностей. Сейчас же очень много говорят о том, что из США, из Германии те, кто устал от этого разгула так называемых свобод, перебираются жить в Россию, потому что здесь пока еще остался один из немногих на планете оплотов обычной нормальной человеческой жизни, без гей-парадов и прочих безумств.
**Корр: ** А за что воюете лично Вы?
**Альгирдас: ** Мне в один момент стало как-то по-человечески неудобно перед парнями. С начала спецоперации я работал военным корреспондентом. Я практически отсюда не вылезал, из-за ленты, видел наших парней.
Видел, как они возвращаются с задачи, а у них бездна в глазах у всех. А потом здесь, на Запорожском направлении, погиб мой самый близкий друг, крестный моего сына. Потом погиб еще один. А потом третий, Тёма, вернулся домой после удара польской мины. Они бесшумные, их не слышно. Он очень долго мыкался по госпиталям, остался живым. Мне куда было деваться-то? Собрал рюкзак, обнял жену и поехал. Чтобы подменить, чем смогу, погибших, ну и немножко помочь живым. Это не месть. Это какое-то более, мне кажется, высокое чувство — помочь. Помочь тем, кто остался — ждет, воюет. У меня здесь такие мотивации — мне стало неудобно быть свидетелем, а не участником. Я сменил телекамеру на автомат.
Ну и чтобы не было стыдно потом. У меня сейчас внучка растет. Ей два с половиной года. Хочу, чтобы ей не было стыдно за деда в будущем.
**Корр: ** У Вас нет чувства, что страна некоторым образом разделилась. На воюющих и кайфующих?
**Альгирдас: ** Вы знаете, когда я приезжал в отпуск (мы живем в Москве с женой), я ездил в метро и видел абсолютно мирную жизнь, молодых людей, персонажей с синими волосами… У меня к ним нет ни злости, ни раздражения. Потому что все здесь происходящее, и все эти люди, которые здесь сейчас воюют, они воюют за то, чтобы так и было. Чтобы кто-то жил обычной мирной жизнью. Люди воюют, чтобы там у нас дома все было мирно. И чтобы эти, с синими волосами, ходили спокойно. Чтобы дети играли, чтобы в ресторанах люди сидели. Мы взяли на себя ответственность за всех остальных. Поэтому у меня злости нет.
К тому же я доброволец, это мой выбор. Я сам сюда приехал, поэтому какой смысл мне на кого-то злиться?
**Корр: ** Это очень понятная с человеческой точки зрения позиция. Позиция любви, ответственности и неосуждения. А если посмотреть на происходящее с точки зрения общества? Хорошо ли, что в стране есть большая масса людей, которые не хотят видеть эту войну? Ведь есть немалая вероятность, что фронт сильно расширится, что на Россию начнут нападать и с каких-то других рубежей.
**Альгирдас: ** Бог им судья. Их можно понять. Страна справится, поверьте мне. Страна еще не с таким справлялась. Ну не хотят и не хотят. Со всем справимся, потому что мы переживали и не такие потрясения. Мы пережили, в конце концов, распад Советского Союза. Владимир Владимирович, по-моему, назвал распад СССР одной из величайших трагедий ХХ века. Но Россия-то осталась. Все эти бывшие наши республики пытаются выглядеть гордыми, независимыми, но они не знают, как им выжить без России.
Я сейчас прочитал про Казахстан. Великобритания разрешила Казахстану транзит его же нефти через российскую территорию. Это так нынче выглядит суверенитет: Великобритания разрешает кому-то торговать своей нефтью с кем-то. Они тоже сами выбрали свой путь. И прибалтийские республики тоже выбрали. Пусть живут теперь, как хотят.
Я наполовину литовец. Литовцем у меня был отец. Мама у меня русская, с Волги. Папа был из Паневежиса (город на севере Литвы. — Прим. ред.). Но он погиб. Он был шахтером в Воркуте. Я там и родился, собственно, в Воркуте. Кстати, тот факт, что я вырос в шахтерской среде, в маленьком шахтерском поселке, очень сильно повлиял на все мои решения: то, что начало в 2015 году происходить здесь, в Донбассе, меня очень сильно задело.
Потому что здесь те же самые люди, той же самой профессии. У моей жены отец — кавалер ордена «Шахтерская слава». Поэтому среди здешнего народа чувствую себя абсолютно в своей тарелке. Мы с ними разговариваем на одном языке. Россия выживет. Ничего с ней не случится. У меня в этом нет никаких сомнений.
Может быть, иногда ей нужно быть немножко пожестче. Но это мое субъективное мнение. Может быть, даже и не немножко. Но, к счастью, я не принимаю решений, потому что я бы нарешал…
**Корр: ** Много ли на фронте людей, также верящих в Россию, как Вы?
**Альгирдас: ** Такие взгляды характерны для людей, которые меня окружают, потому что здесь все добровольцы. Я служу в добровольческом подразделении. И до того, как я заключил первый контракт, я работал журналистом в добровольческом подразделении. Это была бригада «Святой Георгий Победоносец» — добровольческая отдельная седьмая разведывательно-штурмовая бригада. У всех людей, с которыми мне доводилось общаться, когда я был журналистом (а я общался с огромным числом людей), был очень оптимистический взгляд на будущее России. Все эти люди были мотивированы, они знали, зачем они здесь, они знали, к чему они придут. Они верят в победу всегда, потому что иначе нет им смысла здесь находиться. И они сохранили этот настрой.
Слышишь гул по-над степью и крики испуганных птиц?
Видишь у горизонта дымы, что черней черноземов?
Это те, перед кем все нечистое падает ниц,
Это русские всадники скачут легко, но весомо.
Под уральской броней их глаза не видны, но страшны.
В каждом взгляде — пространства от Балтики до Сахалина!
Не слова, но дела нынче Родине стали нужны.
Скачут русские всадники — и оживают былины.
Скачут русские — тысячелетьями, злому назло,
Метя смертной печатью какие-то смрадные рыла…
Нынче рылам опять фантастически не повезло —
Скачут русские в пятнах соляры на ангельских крыльях.
_Им без разницы — конь или танк, пулемет или меч.
С колокольни Христовой плевать на чужие устои.
Дом да вечная, чистая, звонкая русская речь —
За такое врага уничтожить, конечно же, стоит! _
Скачут русские, слышишь — устало хрипят БМП?
Скачут русские — траки им нынче звенят, как подковы.
Скачут русские, чтобы дожить, долететь и допеть.
Долюбить, доскакать и в атаку отправиться снова.
**Корр.: ** Расскажите, пожалуйста, о людях, которые пошли воевать на СВО. Они отличаются чем-то от обычных людей?
**Альгирдас: ** Это русские мужики самых разных национальностей. Такое вот парадоксальное определение. Здесь воюют татары, есть даже украинцы — все те народы, которые представляют собой Россию. Они мотивированы, они знают, что делают и для чего. Они представляют, что будет, когда они добьются своих целей. Я сейчас говорю только про добровольцев, но есть же еще и регулярные части Министерства обороны, есть мобилизованные. В принципе это все единый организм, единая военная машина, которая работает ради достижения единственной цели. Эта цель была озвучена.
Россия не может, не хочет и не должна терпеть рядом со своими границами гнойник, который вызревал даже не с 1991 года, он вызревал, наверное, еще со времен хрущевской амнистии, когда вся гниль бандеровская была выпущена на волю. Они максимум по 10 лет отсидели все и потом растеклись по Украине и начали воспитывать своих внуков. И вот эти внуки и правнуки сейчас находятся по другую сторону линии боевого соприкосновения от нас. Этого быть не должно рядом с Россией.
И они должны понять: если ты живешь по соседству с драконом, хочешь ты или не хочешь, ты будешь жить по правилам дракона, а не по своим собственным правилам. Для них дракон — это Россия. Для всех остальных Россия хорошая, она — добрый медведь. Для них пусть будет драконом в нашем лице.
**Корр: ** Интересно Ваше определение, что же такое русский мужик?
**Альгирдас: ** Русский мужик, он, в первую очередь, спокойный и умеющий нести ответственность за тех, кто рядом, и за свои решения, за свои поступки. Русский мужик, он ведь как появился-то? Было крепостное право. Все нас называют, с той стороны, «генетическими рабами». Ну извините, генетические рабы не побеждают во всех войнах, которые они вели. Мы за всю историю проиграли русско-японскую войну. Ну, с Крымской войной там были непонятки некоторые.
Но все остальное-то… Русский мужик, да, мягкий-мягкий, но до определенных пределов. Когда эти пределы наступают, то нет такой силы, которая бы сломала нас. И быть не может. Вы, наверное, тоже читали воспоминания афганских моджахедов. Сколько лет прошло со времен афганской войны, они до сих пор нас уважают как врагов.
А воюем мы так медленно, потому что там, на той стороне, те же самые русские мужики, только с немножко загаженными мозгами. Но однажды все это излечится нами.
Рявкнет очередь с бэтээра,
Вспыхнет весело груда шин —
Полновесною, лютой мерой
Всем отмерится «от души»…
Украина! Да что ж ты «робишь»,
Горе дальнее, но — мое?
Из какой неземной утробы
Вышло в степи твои — зверье?
Черно-красное, как гангрена,
Неразборчивое, как мор…
Гладиаторскою ареной
До каких же ты будешь пор?
Свистнет пуля и мальчик всхлипнет
Об отце, что ее «словил»…
Холод смертный легко и липко
Гнезда в нас этой ночью свил.
**Корр: ** В своих стихах Вы обращаетесь к теме духа, к метафизике. Почему это важно?
**Альгирдас: ** Стихи — это очень странная штука. Они приходят ниоткуда. А на войне… Я однажды понял, что о войне писать — это самое сложное, что только можно придумать. То, что здесь происходит, никакими стихами описать нельзя. Никакими словами. У меня довольно мало стихов. Я порой пишу по каким-то сугубо бытовым поводам. Про что-то глобальное писать абсолютно бесполезно. Так не напишешь, как есть на самом деле. А то, что у меня много метафизических вещей, даже где-то эсхатологических… обстановка обязывает. Потому что здесь острее всего ощущается русское «все под Богом ходим». И я обращаюсь к Богу. В некоторых текстах я его называю «братец». Братец, союзник наш. Если с нами Бог, то какая разница, кто против нас? К тому же они там, в ПЦУ, немножко стали отступниками от православной веры. Все же понимают, для чего все это делалось. Чтобы нас расколоть с украинским народом не только по национальности, но еще и на религиозной почве.
Все понимают: разделяй и властвуй. Ну что тут скажешь. Но я все равно верю в то, что однажды наши штыки объединятся, и мы развернемся в одну сторону с нашим нынешним противником. Вместе с Украиной. С теми здравыми людьми, которые остались на Украине. Я верю в то, что они там есть. И вы знаете, там, на той стороне, тоже были примеры героизма, когда люди не сдаются в плен. Мы сейчас, по сути дела, воюем сами с собой, с нашим отражением в зеркале, потому что они — это мы. У нас практически один менталитет, особенно не у западенцев, а людей из центральных областей Украины. У нас с ними одни взгляды на жизнь. Да даже язык! Там столько русскоязычных! От этого очень горько. Но в то же время это вселяет какую-то надежду, что однажды они одумаются. Мы их все-таки вразумим. И штыком, и, может быть, словом. Штык, конечно, надежнее, но словом тоже можно вразумить. Вот мои стихи, может быть, будут одной из маленьких крупиц этого словесного пороха, которым вразумляют.
Наш союзник — Бог. Здесь было столько таких случаев, которые очень похожи на чудо. И кто как не Бог нам помогает? Был у нас ранен один боец, отполз он куда-то в сторонку и наладился уже помирать. Три пули в нем сидело, и он затянул на себе сначала турникеты, чтобы остановить кровотечение. Лежит на земле и говорит себе: «Ну все, сейчас еще в плен попаду». А что там с нами делают? Он расслабил себе эти турникеты, думая: «Сейчас я кровью истеку, и все». Он уснул. И тут, извините за выражение, его в задницу что-то ужалило. А потом еще раз.
Оказывается, он лег на гнездо земляных ос. «Да ну его», — сказал он, опять затянулся, уполз в подвал и остался жив. Нормально воюет, все хорошо. Вот это ли не Бог в лице божьих тварей, ос, вмешался? У него вся задница искусана была. Вот такие веселые иногда случаи происходят.
**Корр: ** Сейчас, после этих 30 лет идеологии потребления, навязанной народу, удивительно, что есть люди, способные на подвиг, жертвующие жизнью. Откуда, как Вам кажется, появляются люди, готовые воевать? Где современным молодым людям, растущим в комфорте, в современной гнилой информационной среде, черпать силу духа?
**Альгирдас: ** Удивительно, что они есть. Кто сказал, что война — дело молодых? Нет. Война, по крайней мере, в среде добровольцев — это дело не молодых. А во-вторых, знаете, мне кажется, в русском генетическом коде заложена какая-то вредность, упертость. В 2011 году, во время этой революции в Египте, я работал на телеканале «Звезда». И мы поехали в Египет с корреспондентом. Мы там попали в комендантский час и нас взяла местная контрразведка. Мы пропали из эфира на сутки, все эти сутки мы сидели в этой контрразведке, руки в наручниках, глаза завязаны, нас ставили там на песок, нам стволы упирали в затылки. А корреспондент-то был гораздо моложе меня. Я ему потом рассказываю: «Аркаша, — говорю, — смотри, во мне внутри проснулась какая-то внутренняя русская вредность. Буду молчать. Лишь бы все было быстро, буду молчать». У нас пытались выудить признание в том, что мы — сотрудники ФСБ. А допрашивали нас по отдельности. Следователь говорит мне: «Скажи мне, что ты работаешь на ФСБ, у меня там есть знакомые, я тебя отпущу». Я говорю: «Конечно, отпустите, сэр. Лет через 20. Нет, я просто русский журналист». Больше ничего они от меня не добились.
Мы потом с Аркадием встречаемся и рассказываем другу другу о том, что с нами произошло. Он говорит: «Слушай, у меня то же самое было. Внутри как будто какой-то стержень образовался. И все — хрен вы от меня что добьетесь. Стреляйте, убивайте. Ничего не скажу, ни в чем не сознаюсь». Это генетика, мне кажется. Тогда сработало.
Сейчас как вспомню, так дрогну, конечно. Пустыня. Выведут нас в эту пустыню, хлопнут. Кто там нас найдет? Нас оттуда благополучно вытащил «Союз ветеранов ГРУ», как нам потом сказали. Было страшно, но была в нас какая-то твердость. И здесь каждый первый такой. Вот это и есть русские мужики разных национальностей. В этом весь секрет.
_Третья осень войны… Как же долго нас не было дома!
Третья осень кровищи, огня и заплаканных жен.
Стала нам эта степь до последней травинки знакомой
И, шагая по ней, будем дальше мы лезть на рожон! _
Третья осень войны, третья лютая, смертная осень.
День за днем, за снарядом снаряд, чьей-то матери вой…
Ну, а мы… Ни о чем мы у Бога особо не просим —
Русский Бог знает сам, кто достоин чертогов Его.
Третья осень — глумлива, как пафосный телеведущий.
Третья осень — и наши, такие домашние, сны.
Третья осень… «Двухсотые», «цинки», патроны и души…
Третья осень войны. Справедливой и страшной войны.
А молодежь разная бывает. Есть еще и такая часть молодежи, как Юнармия. Они вырастут. Тут ведь главное зависит от родителей. От того, как они детей воспитают. У Высоцкого есть песня «Баллада о борьбе». Надо нужные книги в детстве читать. А кто, как не родители, эти книги и будут подсовывать? Пусть они даже в телефоне их читают. Но правильные, нужные книги. Я вырос на книгах. Очень надеюсь на то, что многие из нынешних молодых вырастут такими же. Потому что будут читать нужные, правильные книги. Я вообще считаю, что чтение нужных книг формирует человека. Сейчас, к сожалению, читают гораздо меньше. Я, например, в седьмом классе прочитал «Тихий Дон». Это одна из самых правильных книг, которые я вообще прочитал в жизни. Спросите сейчас кого-нибудь из 16-летних — он не вспомнит даже, кто автор.
Поэтому очень важно патриотическое воспитание. Но нужен не тупой патриотизм. Нужно действовать как-то мягче, но эффективнее при этом. Чтобы детям самим стало интересно, чтобы они сами захотели все это узнать, прочитать и стать нормальными русскими людьми, исповедующими русскую… парадигму. Вспомнил красивое умное слово!
Нужно, чтобы их воспитывали в русской парадигме.
**Корр: ** Вы недавно стали членом Союза писателей. Насколько внимательно Вы следите за тем, что происходит в современной русской культуре? Есть ли у нее источники развития? Жива ли она?
**Альгирдас: ** За собой заметил странную штуку. Выходят фильмы какие-то про СВО, про спецоперацию. О них пишут восторженные рецензии. Пишутся книги. Захар Прилепин очень сильно этим занят. А мне ни смотреть, ни читать их не хочется почему-то. Я не знаю, почему. И дело тут даже не в том, что я это все вокруг себя вижу вживую. Просто нет желания. Вот фильм сейчас вышел, «Малыш», по-моему, называется. Там все очень, говорят, хорошо снято. Все очень достоверно. А я не хочу смотреть.
Ну, а культура… Самое главное, чтобы на этой военной теме литераторы не начинали строить себе карьеры. И не начинали себе зарабатывать литературные очки. А есть такие, которые эту тему оседлали и никак не желают с нее слезть. А тема-то горячая, животрепещущая. И они в хвост, и в гриву ее пользуют. Вот этого я не могу понять. О войне можно писать, когда ты не можешь писать ни о чем другом. Как говорил еще, по-моему, Чехов, что если ты можешь не писать, то не пиши. И положить бы тебя на лавку, отхлестать розгами, приговаривая при этом: «Не пиши, не пиши». А кончится война, вы о чем будете писать? Вы же не умеете ни о чем другом. А надо уметь! Потому что поэт должен уметь писать обо всем. Ни одна война вечно не длится.
Я знаю таких авторов, но я их тоже не особо-то и осуждаю. Бог им судья. Я что-то пишу на эти темы, когда оно само — раз и всё! Да и то стараюсь не злоупотреблять. Я лучше про любовь напишу, про жену. Вот это тема для меня. Любовь-то, она все равно в основе всего лежит. Любовь к женщине, любовь в самом широком смысле. Русская культура никуда не денется. Родятся, вырастут новые мастера. Лишь бы не писали на потребу публике.
Настоящий мастер пишет в первую очередь для себя, а не для широкого круга читателей. Пусть он даже пишет в стол. Главное, чтобы это было не из разряда хлеба, зрелищ и красивой литературы. Если то, что он пишет, чего-то стоит, значит, оно все равно не пропадет никуда.
Здесь на войне вообще все очень просто. И в то же время здесь такие высоты духа люди проявляют, что об этом невозможно писать так, что ты читаешь и веришь тому, что ты читаешь. Это сложно объяснить на самом деле. Получается нарочито, искусственно. Считанные поэты есть, которые об этом пишут так, что ты читаешь и у тебя мурашки по коже. Вот одного такого поэта я знаю — Саша Пелевин из Питера. Я его читаю, я ему верю. А остальные… ну с первых строчек в сторону откладываешь и тут же забываешь, о чем написано.
А его тексты я помню наизусть. Это не реклама. Мало кто пишет так, чтобы ты читал, и у тебя этот процесс был не только глазами увиден, а чем-то глубже. Душой, может даже еще чем-то глубже, чем душа. Но Симоновых, пока, к сожалению, новых нет. Мало новых поэтов-фронтовиков. Может, я сейчас слишком буквоедски к этому отношусь. Но тем не менее очень мало текстов меня трогают. Вполне возможно, что и мои тексты тоже очень многих не трогают. В эту игру можно играть вдвоем, как говорится.
**Корр: ** Каким, как Вам кажется, будет будущее России? В чем ее спасение?
**Альгирдас: ** Спасение России в сохранении того, что нам дано предками. Спасение в том, чтобы быть русскими любой национальности. Русские — это же прилагательное, это же не существительное. Надо быть русскими и сохранять то, что у нас еще осталось. Никуда Россия не денется, она будет. И я очень надеюсь, и на своем уровне стараюсь делать все для того, чтобы она оставалась той Россией, которую знаю я. А эта Россия включает в себя еще и советский период. У меня было счастливое детство в Советском Союзе. И новую Россию. И даже приснопамятные 30-е годы. История ведь вещь непрерывная. И все это история моей страны. Я просто не имею права отдельные ее периоды презирать, либо осуждать, потому что это история моей страны.
Посмотрите на тех же англичан. У того же Черчилля руки даже не по локти, а по плечи в крови индусов. А ничего, стоят памятники этому Черчиллю. Посмотрите на французов. Во время их Великой Французской революции такие реки крови проливались. День взятия Бастилии у них национальный праздник «победобесия», как сейчас модно говорить в некоторых кругах, парады военные.
Вот нам нужно тоже перестать стыдиться своей истории и строить будущее, основываясь на отсутствии стыда перед своей страной. Тогда Россия будет процветать и станет — не хотелось произносить слово «духовным центром мира», — но тем не менее чем-то подобным она станет. Последним оплотом всего человеческого, что осталось еще в людях. Очень хочу, чтобы так и было.
**Корр: ** Ваш контракт скоро заканчивается, и Вы возвращаетесь домой. Есть ли у Вас творческие планы?
**Альгирдас: ** Пока не буду говорить, чтобы не сглазить, но нужно будет находить себе применение. Я знаю, что будет очень неприятный момент. Каждый раз, когда границы пересекаешь, въезжаешь в Ростовскую область, внутри образуется какой-то узел. Прямо за грудной клеткой, и он давит на тебя. Ты не то чтобы хочешь сюда вернуться. Тебе не то чтобы плохо дома. Вот я ездил в отпуск 4 месяца назад. Ты просто себе не находишь места. Во время первого контракта я был обычным бойцом, стрелком. Когда приехал после окончания контракта домой, у меня не было мысли возвращаться сюда. Я вернулся, я смог пробыть дома ровно месяц. Ты мечешься по квартире и не можешь найти себе места. Все хорошо. Жена тебя дождалась. Все тут — дом, уют. А все равно душа-то не на месте. Вот я очень боюсь этого момента. Но думаю, справлюсь.
**Корр.: ** Может быть, есть что-то, чего я у вас не спросила, но Вам хотелось бы рассказать?
**Альгирдас: ** Я хочу сказать тем, кто сейчас живет в мирной России, в мирной обстановке, особенно тем, у кого близкие здесь: ждите, ждите, все вернутся. Ждите. Потому что это самое главное. Главное, когда бойца ждут. Все остальное — это просто ерунда. Можно пережить обстрелы, можно пережить штурм. Все можно пережить. А когда тебя перестанут ждать — вот это пережить нельзя. Так что ждите. Вернемся.