Вступительное слово Сергея Кургиняна перед спектаклем «Зёрна» 18 января 2024 года
Добрый вечер! Я Сергей Кургинян, главный режиссер театра «На досках», постановщик спектакля, который вы сейчас будете смотреть, и человек, сделавший этот текст таким, каким он мог бы восприниматься в театре, а не в литературе.
Я вообще-то, честно должен признаться, не являюсь особым поклонником творчества Экзюпери. Так получилось, что, как и все остальные, я начинал знакомство с этим писателем с его детского произведения «Маленький принц» — и не могу сказать, что пришел в неописуемый восторг. Мне показалось, что там слишком много сентиментальности: «Пожалуйста, нарисуй мне барашка»…
И я вполне сдержанно относился к данному автору. И вдруг однажды ночью я точно понял, что должен поставить «Военного летчика» — сделать сценарий и в короткие сроки осуществить постановку. Я даже сам еще не понял, что к чему, но просто позвал своих ассистентов и сказал: «Распечатайте мне это произведение, дайте ножницы и клей — и я сейчас быстренько сделаю из него сценарий».
И действительно, в течение одного дня я этот сценарий сделал, после чего опять где-то ночью проснулся и понял, что я его должен переписать в стихах. Но так, чтобы ни одна мысль Экзюпери никоим образом не была искажена. Что я и сделал примерно за неделю.
В этом смысле все мысли — это мысли Экзюпери, и, в сущности, насколько можно было близко идти по его тексту — настолько я шел, и то, что вы увидите в спектакле, есть в этом смысле аутентичное произведение автора. Но оно переписано мной сложными стихами — не белыми, а, скорее, аллитерационными, но с четким сохранением размера.
Теперь — почему все-таки мне в такой степени захотелось это сделать? У русских нет освоенного опыта выхода из крупных поражений. Потому что таких крупных поражений, из которых нужно особым образом выходить, в русской истории просто не было. Поражение в Крымской войне очень унизительное, но о нем мало говорят, поражение в Русско-японской войне и то, что произошло в Первую мировую… они все полностью перекрываются великими победами над Наполеоном и Гитлером. Которые создали определенную внутреннюю психологическую атмосферу, согласно которой русским особо страдать по поводу того, как им выбираться из каких-то поражений, не стоит.
Есть, конечно, где-то совсем глубоко в генах, в социокультурных кодах опыт татаро-монгольского ига. Блок говорил: «Наш путь — стрелой татарской древней воли / Пронзил нам грудь». Но это очень давний опыт, а теперь еще пытаются какой-то евразийский глянец на это наводить, «а чем плохо было при Золотой Орде?» — Плохо, конечно, очень плохо. Однако не в этом дело. Этот опыт есть, но он очень давний: как говорится, это было давно и неправда.
Что касается всего остального, то очень сильно на весах «победа — поражение» гири склоняются в сторону побед. Но есть одно тяжелейшее обстоятельство — это страшно запутанный вопрос о поражении в холодной войне. Про это поражение не принято говорить, что это поражение. Говорят об этом американцы в основном и весь Запад, а у нас — то мы «освобождались от коммунизма», то мы «выходили, наконец, на магистральный путь развития». В общем, что-то мы делали вроде как хорошее.
Одновременно с этим: «было не без греха, но встали с колен — и всё тип-топ». А мне представляется, что всё радикально по-другому. Сейчас наши войска героически сражаются в лесопосадочных полосах — в Крынках или где-то еще: триста метров туда, триста метров обратно, еще один километр заняли — и так далее.
Но мы как-то забываем, что речь идет о сражениях внутри территории, которая была нашей и за которую мы положили, если мне не изменяет память, примерно миллион и двести тысяч людей, когда ее освобождали. Мы потеряли Украину, Белоруссию, Среднюю Азию, Кавказ — и всё время делали вид, что, может, оно и не так плохо. Но теперь-то мы понимаем, каково это. Произошли чудовищные процессы с производительными силами, про которые говорили, что эти производительные силы выходят на совершенно новый блестящий уровень, потому что мы «всё купим за нефть, газ и доллары». Теперь выяснилось, что мы ничего не купим и что дело швах. И что если у нас есть шарикоподшипники, то это только потому, что хорошие отношения с Белоруссией, где их производят, а у нас — нет.
Что-то страшное произошло в культуре, нравственности. И это страшное, конечно, имеет прямое отношение к практике завоевателя, который считает, что только если он уничтожит актив населения завоеванной территории, он может править этой территорией вдолгую. Это касается Африки, Азии, Индии. Это старая неоколониальная практика. И то, что эта оккупационная практика реализовывалась у нас на протяжении тридцати лет — понятно.
Теперь в одночасье взяли, проснулись, избавились? Вот не бывает так. Нельзя в одночасье: вдохнули, выдохнули — и вдруг бац! трах! — и опыт тридцати лет в одну секунду перестал быть опытом. Так не бывает в жизни.
И теперь все, кто, столкнувшись с подобным в своей истории, были перед собой честны — выигрывают в итоге. Американцы прямо говорили о тяжелейшем поражении в войне с Вьетнамом. Явления, связанные с переживанием этого поражения, были названы «вьетнамским синдромом». Самые значимые центры Соединенных Штатов в совокупности со всеми, кто в этом был заинтересован и нес за произошедшее ответственность, занимались преодолением вьетнамского синдрома. Эта практика преодоления была развернутая, массированная — и нельзя сказать, что сразу удалось этим способом всё преодолеть. Тем не менее очень много было сделано. И если бы у нас было прямо сказано: да, проиграли холодную войну, да, не хотим смириться с этим поражением, да, всё, что сейчас происходит, есть, по сути, реванш за проигрыш в холодной войне, да, мы знаем, что эта холодная война нанесла огромный ущерб, в том числе психике населения, да, мы знаем, что это всё длилось долго, и мы будем это преодолевать — если бы это было сказано и преодоление началось, удалось бы коллективную травму выправить.
Но вместо этого говорится: да что там, фигня! А опыта-то преодоления поражений, повторяю, у русской души нет. Она слишком много побеждала. И в этом есть как хорошее — хорошего, конечно, больше, так и плохое. У кого же есть, первое, этот опыт и, второе, представление о том, как именно он строится изнутри — в самых глубинах человеческого существования? Конечно, у Франции.
Франция сокрушительно проиграла Франко-прусскую войну 1870 года. Наполеон III, которого Маркс называл «маленький племянник большого дяди» (имея в виду Наполеона I), сокрушительно проиграл войну Пруссии. Пруссия стала после этого Германией, Франция отдала Эльзас и Лотарингию. И французское национальное сознание на протяжении всех тридцати пяти лет после этого, вплоть до Первой мировой войны, боролось за преодоление синдрома этого поражения.
Было целое поколение французских писателей, — их называли поколением «серьезных молодых людей» — включая Роллана, Клоделя и других, — которые только этим и занимались. Роллан говорил, что это делалось на основе религиозной веры в труд как в искупление. Потом была страшная Первая мировая война. Ее французы выиграли и подписали в Компьене соответствующий мир, унизив Германию. А потом Гитлер в этом же Компьене подписал позорное поражение Франции, из которого французское сознание так и не вышло до конца.
Говорят, что русские вначале воевали плохо с гитлеровцами, а потом начали воевать хорошо. Я хочу только сказать, что если вначале они воевали плохо, то кто воевал хорошо? По отношению к чему они воевали плохо? Советские войска перешли в контратаку уже 23 июня 1941 года в первый раз — и с тех пор они переходили в контратаки постоянно. К осени 1941 года немецкий генеральный штаб, а не советские пропагандисты, сказал, что блицкриг сорван и что надо остановиться. И только специфические черты Гитлера породили зимнюю кампанию — весь генштаб говорил, что надо остановиться на рубежах.
В этом смысле французский опыт странной войны чудовищен. Великолепная французская армия — которую, как живописали наши Сванидзе и Млечин, в отличие от «чудовищных сталинских репрессий, выбивших весь генералитет», никто не подвергал подобным воздействиям, — «блистательный» Сен-Сир, «великолепный» генеральный штаб позорно провалились. Черчилль говорил, что он не верил, что такая армия и такое количество войск может так провалиться. Ни разу за всё время странной войны французские войска системно так и не перешли в контрнаступление. Результат — то, что подписал Петен, было полным уничтожением Франции.
На фоне этого страшного, очевидного для всех поражения нужно было напрячь какие-то человеческие силы, чтобы его понять и преодолеть. И конечно, это сделал Экзюпери по многим причинам. Во-первых, потому что он воевал. Это нельзя сделать со стороны. Нельзя учить других, когда ты не воюешь.
Во-вторых, потому что он действительно был из очень древнего аристократического французского рода — и учился он в иезуитском заведении, где науки о духе и проблемы всего, что связано с духом, рассматривались очень серьезно.
Наша страна оказалась где-то на глубокой периферии наук о духе, потому что было сказано, что дух — это вообще чистая спекуляция, а есть научный атеизм. И даже после того, как с этим научным атеизмом было покончено, никто говорить о духе так и не стал. Во Франции же этот разговор велся веками. Для французского определенного сословия понятия человеческой сущности, духовной слепоты и духовного зрения, странствия души в целях обрести искупление, само представление о том, как это всё искупается, соотношение духа и тела — это проблемы, которым учили французских мальчиков в определенных заведениях. В том числе и в том, где учился Экзюпери.
В-третьих, он писатель, он талантливый человек.
Произведение Экзюпери посвящено этому. Повторяю, он был человеком, который с самого раннего детства непрерывно получал этот духовный опыт, он был талантливым человеком, остро переживавшим поражение.
Мне кажется, что поэтому сейчас для России то, что мы собираемся обсуждать художественными средствами в этом спектакле, есть самое актуальное из всего. С каждым месяцем это будет всё яснее и яснее.
Теперь несколько слов о средствах. Театр в каком-то смысле не является искусством. Театр древнее искусства. Театр отличается от искусства тем, что в классических видах искусства есть средства, инструмент и ты сам — ты отделен от средств. У художника эти средства — полотно, на котором он пишет картину, у музыканта — рояль или скрипка. Актер играет самим собой, он является одновременно и средством, и целью. И корни всего этого, конечно, уходят в магию — древнейшую, первобытную и следующую после нее. И эта магия уходит в понятия посвящения, инициации, духовного опыта.
Театр был в античной Греции площадным — был амфитеатр, на нем стояли актеры в масках, граждане Афин собирались посмотреть эти великие героические произведения Эсхила, Софокла, Еврипида и других. Но одновременно с этим были Элевсинские мистерии, когда те же граждане босиком по болотам десятки километров шли в город Элевсин, где они в горных пещерах смотрели мистерии Деметры и верили, что, если они в них поучаствуют, у них откроется духовное зрение — и после смерти они будут пребывать не в Аиде, а в Элизиуме, то есть в месте гораздо более приятном.
Эти практики постижения какого-то духовного таинства посредством мистерии проходят через всю мировую историю. Нет ничего более универсального, чем эти практики. И когда в начале 1970-х театр «На досках» начал только этим заниматься, он понимал, что наступило время, когда либо театр возьмет этот барьер и вернет себе эти возможности, либо он станет архаикой, неким приложением к кино и телевидению. Мы работали более сорока лет, всегда пренебрегая дешевыми практиками типа нью-эйдж, учились у шаманов, полесских язычников, исламских суфиев, бурятских лам, а потом уже у всего мира, и в том числе у всех психоаналитических школ.
Люди, которые будут здесь выступать, могут добывать духовное знание. Они не излагают, не поучают, не воспитывают, не развлекают, как в основном это принято — они занимаются другим. В этом смысле я всегда говорил, что театры бывают разные, и нельзя настраиваться на театр «На досках», предполагая, будто идешь в Театр сатиры — тут большая разница.
Эта настройка поможет что-то понять, ее осуществить нетрудно. Человек — очень сложное существо. Каждый человек знает, что он смертен — и живет. Каждый человек видел страшные сны: «Если бы только не мои дурные сны!» («Гамлет»). Каждый человек решает сложнейшие экзистенциальные проблемы. Каждый человек в конце концов ощущает, что он находится в каком-то странном сейчас состоянии, не очень понимая, «что день грядущий нам готовит» и к чему, собственно, предуготовляться. И каждый человек хотел бы получить какие-нибудь возможности для этого предуготовления и как-то преобразовать свое состояние в более соответствующее трагичности эпохи. А то, что она трагична, мы уже видим, и этот трагизм будет нарастать.
Поэтому если чуть-чуть подкрутить эти самые «средства смотрения», как радиоприемник крутили, чтобы настроить на определенные частоты — то можно получить больше. А мы здесь работаем только для того, чтобы получить больше. В этом смысле мы другие. Это не значит, что мы не театр. Но мы другие, и мы можем это делать. Поверьте нам на полтора часа — и вы получите больше. Я выступаю ради этого, да и мы работаем ради этого.
Я долго говорил, вы меня внимательно слушали — извините, что долго, спасибо, что слушали. Мы начинаем.