Я буду справлять Новый год в большой, и я бы даже сказал, огромной компании людей, крайне для меня близких. И мне есть что обсудить с этими людьми в этот праздничный день, когда можно подвести какие-то итоги, подумать о своих ошибках и победах и построить планы на будущее. И почему-то вдруг вот именно сейчас, когда я начал этот предновогодний разговор, я подумал: «А что, собственно, должен делать человек, который по тем или иным причинам остался один? Или который, даже не оставшись один, по тем или иным причинам чувствует себя в одиночестве?»

Ведь могут сложиться такие обстоятельства, может возникнуть подобная ситуация? Что он тогда должен делать, справляя Новый год?

Он должен отказаться от праздника? Он должен свести этот праздник к каким-то совсем уже простейшим пожирательно-выпивательным ритуалам? Может ли он один справить праздник по-настоящему, как говорил Шукшин, описывая, насколько «праздника хочет душа». Душа хочет праздника для того, чтобы соединиться с другой душой. Как он может это сделать?

Мне вспомнились герои Хемингуэя, про которого кто-то из близких к нему людей — то ли Гертруда Стайн, то ли кто-то еще — сказал, что его философия — это жестокая философия туриста. Это было довольно верное замечание, но турист всегда одинок по природе. Он взаимодействует только с какой-то внешней и, в общем-то, чужой для него средой, и всё. Но мне кажется, что даже Хемингуэй, который этому одиночеству придавал большое значение, все равно понимал, что «праздник, который всегда с тобой», — это не праздник одиночества.

Его герой, зная, что одиночество сущностное он преодолеть не может, а притворяться, оказавшись в какой-то чужой компании, не хочет — брал ружье, шел в лес, долго-долго добирался до какого-то своего любимого места, не перекусывал по дороге, потому что ему хотелось оказаться совсем-совсем голодным, потом готовил еду, ловил форель, и какую-то секунду вдруг ощущал себя не одиноким. Просто потому, что вокруг была природа, и он открылся ей и завоевал крупицу человеческого счастья — крупицу подлинного бытия, вырвавшись из того потока времени, который влечет к самоуничтожению, уничтожению всего.

Этот поток греки называли хроносом и страшно ненавидели, но они говорили, что есть другое время, кайрос, — и это время праздника, в которое можно завоевать крупицу живой жизни, крупицу настоящего счастья. И оказавшись в страшной ситуации, один из героев Хемингуэя вдруг говорит: «Человек один не может ни черта». И он не должен быть один.

Мне одно не нравилось: почему-то в момент, когда отходили ко сну, дневальный должен был кричать: «Вот еще один день прошел!», а всё сообщество отходящих ко сну — кричать по этому поводу: «Ну и черт с ним!» — несколько грубее. Я не понимал, как можно так относиться к дню или году — как можно налить стакан, посмотреть на часы и сказать: «Вот еще один год прошел — и черт с ним!» Но мне казалось, что это кощунство по отношению к чему-то самому-самому существенному, что вот точно так делать нельзя.

То есть другие фразы: «До дембеля осталось столько-то дней», мне нравились, потому что в этом было какое-то будущее. А вот это «и черт с ним» меня ужасно раздражало. Пожалуй, единственное, что меня раздражало в то недолгое время, когда я находился прямо в военной части в качестве курсанта. А это было, не помню, два или три месяца.

Очень жаркое лето тогда было в Москве, горело всё, торфяники горели ― вокруг Москвы, я имею в виду. Так вот лежишь, понимаешь всё про эти торфяники и про эту жару, а когда начинается этот крик, посылающий на три буквы прошедший день, думаешь: «Ёлки, а сколько же хорошего было в тот день, почему я его так грубо должен посылать? Я бегал, преодолевал усталость, чувствовал плечо товарища, ощущал себя воином, пусть и готовящимся к схватке, но всё-таки готовящимся». Так вот, как бы грустен и тосклив ни был прошедший год — а, наверное, у многих есть основания считать его таковым — ни в коем случае нельзя сказать: «Ну и черт с ним!»

В нем есть что-то хорошее. У каждого свое. В нем есть какая-то правда. И, в сущности, праздники нам даны для того, чтобы ее почувствовать, чтобы выйти из потока бессмысленного тупого времени, влекущего понятно куда, и войти в другой, праздничный поток вот этого кайроса, внутри которого дополнительно к гусю или бифштексу, водке или красному вину, можно еще взять крупицу, какую-то крупицу жизни и счастья, и тоже ее принять внутрь себя.

Во-вторых, даже если человек оказался один, то он же может вспомнить других. Я помню, как моя мать в каждый праздничный день перьевой ручкой заполняла двадцать или двадцать пять открыток поздравительных. Она просто знала, что она восстанавливает связи с людьми, которых иногда долго не видела. Праздник — это время восстановления связей. Восстановления сущностных связей.

И, наконец, ведь бывает и по-другому, что человек чувствует себя одиноким, находясь в какой-то компании с какими-то людьми.

Это соблазн, это диктовка зла, когда он себя чувствует в любой компании таким одиноким. Потому что рядом с ним люди, и какие бы отношения их ни связывали, можно подарить им маленький-маленький кусочек тепла. И праздник существует для этого.

А когда ты кому-нибудь его подаришь мысленно ― если ты находишься в настоящем одиночестве, или, преодолев какие-то внутренние ступоры, если ты рядом с кем-то, а чувствуешь себя одиноким ― ты вдруг поймешь, что счастье существует. И что жизнь ― это не абсурдное занятие, влекущее в определенном направлении, а это время твоих побед и поражений. Что эту жизнь и этот праздник делаешь ты, и только ты. И что ты не имеешь права сетовать на то, что этот праздник слишком скуден. Ты просто должен сделать его другим. И ты не можешь это сделать, не отдав чего-то другому.

Есть привычное представление, что всё обращается: деньги прежде всего, а раз деньги, значит, и всё остальное. Но есть общение, которое к обращению не сводится. Оно другое, и оно отличает человека от машины и многого чего еще — от вещи, которая почему-то наделена способностью видеть окружающий ее такой же «вещный» мир. Человек не эта вещь. Его пытаются ею сделать, а он сопротивляется, и это сопротивление и представляет собой всё, что ему дано. Он знает, какие тяготы наваливаются на его плечи. Он знает все изъяны этого проекта под названием, не важно — «твоя жизнь», «жизни окружающих» и всё прочее. И он, зная всё это, это уныние побеждает. И имя этой победе ― праздник.

Я желаю всем, кто слушает меня, и дорогим для меня членам организации «Суть времени» в первую очередь, — завоевания праздника. Всеми человеческими путями. Праздник всегда с тобой. Он — часть тебя. Ты делаешь праздник, его нет вне тебя. И ничто, никакие механические фейерверки, никакие переедания и перепивания не создают праздника. Его создает твоя воля к празднику, твоя готовность смотреть в мертвое, плавно текущее время и преобразовывать своим взглядом, своей волей, своим деянием такое мертвое время во время живое, настоящее и насыщенное тем, что и производит человек. А он производит счастье, находясь внутри несчастья; жизнь ― находясь внутри смерти; мечту ― находясь внутри отчаяния. Он производит свет, который горит во тьме. И имя этому свету ― праздник.

С Новым годом, дорогие друзья! С искренним, от всей души, пожеланием обрести настоящий праздник и победить одиночество, уныние и прочее, если они почему-либо оказались навязаны. Помните, что даже если в какую-то секунду они пробегающей тучкой пролетели мимо вас, мы эту тучку разгоняем тем, что мы о вас помним, мы вас любим, мы вместе с вами. И мы, празднуя всё в других условиях, одновременно мысленно, душевно и духовно вовлекаем вас в свой праздник, и участвуем в вашем.

Праздника всем, настоящего, полного и единственно утверждающего человека внутри враждебного человеку абсурда. С Новым годом, с новым счастьем!